Млечный Путь
Конкурс №4


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Конкурс 4

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Реклама

    Друзья

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru





Радий  Радутный

История одного сумасшествия

    Местный хан старался угодить и нашим, и вашим. Нашим, однако, больше, а потому принимал меня не просто как дорогого гостя, а как весьма дорогого. С пьянками, поездками, пикниками, шашлыками и девочками (понимайте буквально). Каждую ночь - новыми.
     Мне здесь очень понравилось, но ожидание затянулось. Поэтому когда на связь вышел шеф, я обрадовался. Хан, думаю, тоже.
     - Развлекаешься? - шеф улыбнулся, демонстрируя отеческую заботу. - Ну-ну. Есть работа. Там, рядом с тобой, есть обсерватория. В Шемахе. Разберись. Жертвы не нужны, но все оборудование должно быть выведено из строя.
     Наверное, удивление у меня на морде было сильнее, чем ожидалось, потому что шеф улыбнулся еще раз.
     - Хочешь спросить - почему? Отвечу. Все очень просто. Какая-то сволочь только что завалила уже третий наш спутник.
     - Работала оптика. Спутник подходил снизу, с юга, и засечь его могли только из Шемахи. Понял? Стучат, сволочи. Вот и разберись. Возьми у хана что-нибудь соответствующее. Хан уже в курсе.
     Интересно, откуда? Канал, что ли слушает? Ай да хан, ай да союзничек.
     Шеф сделал паузу, и уточнил:
     - Особо не зверствуй, Сонгми и Хатынь не устраивай, но покажи, кто у нас самый главный.
    
     Хан был не только в курсе, но и слегка огорчен. Во-первых, кому приятно узнать, что союзники знают, о том, что их слушают. Во-вторых, раз они об этом сказали - значит, знают давно. И гонят по каналу дезу. И попробуй теперь разберись, что из последних сообщений деза, а что информация.
     Оказалось, что это не единственная причина.
     - Варвары вы, - грустно сообщил хан. - Грубые варвары с северо-запада. Гунны. Вандалы. Аларихи...
     Перед командировкой я, естественно, читал его файл, и знал, где он учился. Знал как он учился. А вот что увлекается историей - не знал.
     - Это же храм чистой науки! - продолжал огорчаться хан. - Светоч в полутьме нашей современности! Вы, цивилизация, которая хвастается своей устремленностью в будущее, своим научным подходом...
     Ага, значит он и социологией увлекается. Или философией. Или еще какой-нибудь хренью.
     - Ладно, - хан устало махнул рукой. - Надо так надо.
     Он взял серебряный колокольчик и легонько, чуть слышно брякнул. Даже толстый персидский кот, устроившийся на клавиатуре, только шевельнул ухом.
     Однако в дверях мигом образовался холуй.
     - Проводи товарища в арсенал, - рыкнул хан. - Выдай третью машину. С экипажем. Со снаряжением. Боевым. В распоряжение. Полное.
     На имперском он всегда говорил так - отрывисто, будто слова топором рубил. На английском и французском - наоборот, мягко и с чуть заметным акцентом. На доступных моему европейскому уху диалектах турецкого и арабского - быстро, как из пулемета стрелял. Не любил он имперский, ох не любил.
     Холуй, однако, не исчез, а принялся сначала извиняться (минут пять), потом обзывать себя недостойным (примерно столько же), потом перекладывать вину на кого-то (этот момент я не совсем понял), и, наконец, доложил, что машина № 3 не готова, и когда будет готова - неизвестно. Потому что. Скорее всего - вообще никогда.
     - Сошлю! В Нахчеван! - рыкнул хан. - Референтом в парламент! На стажировку!
     Холуй слегка побледнел
     Полной информации о Нахчеване у меня не было.
     Более того - уверен, что полной информации не было вообще ни у кого. Странный анклав, образовавшийся при не менее странных военно-политических обстоятельствах, породил вовсе уж странную государственную систему. Жуткую смесь средневековья с наисовременнейшей демократией. Высшую политическую власть олицетворял, конечно, султан... но без парламента в обличье гарема и шагу сделать не мог.
     Гарем формировался общенародно, голосованием, но это больше напоминало конкурсы красоты, чем привычные выборы. Кандидатки в сенаторы должны были, однако, доказать, что пригодны они и для общественно-политических целей, а не только постельных. Шоу приковывало к себе внимание народа лучше всякого сериала. Невероятные интриги, по-женски коварные, и по-политически изощренные, не давали скучать не только правителю, но и всем окружающим странам.
     В гареме-парламенте имелось несколько фракций, дворец залежаний разделился на правых и левых, а также межфракционных - эти неоднократно умудрялись захватить, так сказать, место для выступлений вне очереди. Периодические рождались законопроекты и дети. Многие утверждают, что у знаменитой фразы "я периодически перетрахиваю свой парламент" ноги растут именно оттуда, из маленький, но гордой страны Нахчеван.
     Однако, худо ли, бедно, но система работала. А единственным, пожалуй, ее недостатком, была необходимость маленького хирургического вмешательства для всех клерков госадминистрации.
    
     Машина № 2 оказалась танком.
     Старенький Т-55 модернизировали два раза. Впервые - еще при Союзе: поставили пулемет, кое-что добавили, кое-что, наоборот, убрали. Потом - уже здесь: на борту написали какой-то лозунг, а внутри установили бумбокс с огромными спикерами.
     - Салам, - поклонился мне командир. - Меня зовут Вусал. Вы на каком месте ехать хотите?
     - Салам, - вежливо ответил я. Без поклона. Ибо нефиг. - На командирском.
     Погода портилась на глазах, брызгала дождем, обжигала заморозками по утрам, аборигены кутались в теплые куртки и с удивлением поглядывали на мою летнюю амуницию. Я посмеивался.
     Теплой куртке в танке не место. В советском - особенно.
     Впрочем, даже без толстой одежды во мне было лишних двадцать пять сантиметров росту. Лишних, как для советской техники. Очень нелишних практически в любых других условиях.
     Завизжал стартер, громыхнул дизель, и танк резво, как застоявшийся конь, двинулся по дороге.
     Почти одновременно дождь перешел в мокрый снег.
    
     Когда-то, еще при Империи, дорога была асфальтированной, и ездили здесь на автомобилях. Сейчас, конечно, все изменилось. Остались лошади, ишаки... И танки.
     Странным образом изменились также окрестности. При той же Империи, при всех недостатках централизованной власти, имелись плюсы. Проводились операции с прицелом на десять, двадцать, пятьдесят лет вперед. Чиновник, который придумал проводить здесь озеленение, был плохим хозяйственником и не знал языка своего же народа. "Орехи" и "яйца" звучали по-местному почти одинаково, и он сказал:
     - Я хочу, чтобы через десять лет у каждого во рту были мои...
     Ну, вы поняли, что он на самом деле сказал.
     Получилось наоборот. Его яйца оказались для Кремля слишком твердыми.
     Чуть позже страну посетил император Брежнев. В столице как раз построили завод по производству кондиционеров. Закупленный, конечно, по импорту. Директор бегал на цыпочках, уворачивался от пинков охраны, все показывал да рассказывал. Леонид Первый слушал-слушал, а потом с горечью вопросил: а есть ли в цеху хоть что-нибудь отечественное? Есть, - мастер мигом указал пальцем вверх, на электрические часы.
     Часы не работали.
     Непонятно как я умудрился задремать в танке, и проснулся только тогда, когда скорость упала километров до пяти в час.
     Выглянув в перископ, я сразу обнаружил причину - снег. Все тот же снег. Снег даже не сыпался, а тек с неба ровными непрозрачными струями - как вода в душе.
    
     Первым наружу вышел заряжающий. Его хватило на десять минут. Из моего перископа фонарь не было заметен, но водитель, наверное, что-то видел. Танк двигался вперед рывками, по два-три метра, потом замирал и через некоторое время прыгал снова. Ну что ж. Даже если не кончится снег - дня за два-три дойдем.
     Но он кончится.
     Вторым наружу полез командир. Его хватило минут на пятнадцать, он запрыгнул вовнутрь, впустил за собой белый вихрь, накапал на сиденье, на пушку, на пол и вопросительно посмотрел на меня.
     Естественно, буду. Я же сказал - по очереди.
     Снег был мокрым, холодным, противным, и повышенной проникающей способности. По крайней мере, за воротник он проскакивал, не задерживаясь.
     Я брел сквозь сугроб, с трудом передвигая ноги и все время забывал светить назад фонарем. Позади рыкало, скрипело, дышало теплом, и время от времени тыкалось в спину что-то большое.
     Я был уверен, что был проводником, по крайней мере, сорок минут, но когда очутился внутри - обнаружил, что побил рекорд Вусала всего на минуту.
     Наружу снова полез заряжающий.
     Снег не прекращался, мороз крепчал, и промежутки между выходами наружу становились все короче и короче.
     Я промок до самых интимных мест, замерз и был зол, как собака. Остальные, наверное, тоже.
     Очень может быть, что именно поэтому мы и пропустили момент, когда сбились с дороги.
     Дорога для танка - условность. Лишь бы не было надолбов, сваренных по три штуки рельсов и канав шириною больше трех метров. Все остальное - мелочи. Пустяки.
     Глубину канавы, на краю которой мы очутились, я измерить не смог.
     Камень, брошенный мной, тоже исчез, как в прорве. Надеюсь, внизу никого не было. Впрочем, хоть бы и было.
     Заряжающий, увидев, что я возвращаюсь, полез наружу.
     - Стой! - сказал я. - Впереди - пропасть.
     Танк разворачивался медленно, рывками по несколько сантиметров - очевидно, мехвод боялся обрушить край пропасти. В принципе, стоило бы выйти и переждать маневр в стороне - но не было сил. Ужасно было бы бессмысленно стоять в белой мгле, мокнуть и мерзнуть.
     Снова началось перемещение рывками по три-пять метров.
     Менялись. В перерывах между продираниями сквозь сугробы я успевал подумать, что дорога на дорогу совсем не похожа. Проскочила мысль, что надо бы остановиться. Подождать. Переждать. Вот остановлюсь, и танк догонит меня...
     Несколько удивленный, я оглянулся. Танк стоял, рычал дизелем и не двигался с места.
     Я помахал. Реакции не наблюдалось.
     Люк мехвода был плотно закрыт, а перископы казались похожими на темные очки слепца. Или на глазницы без глаз.
     Я постучал. Вытащил пистолет, и постучал рукояткой.
     Вылез на башню и попробовал открыть люк.
     Не удалось.
     Заснули они там, что ли?
     Я постучал рукой, рукояткой, каблуком... наконец, пристроив пистолет под наклоном, выстрелил. Пуля высекла искру и с воем унеслась в темноту.
     Ничего.
     Ни малейшей реакции.
     Это уже походило на сговор. Конечно, могло оказаться что хан служил больше вашим, чем нашим - но зачем было все так усложнять? Или он рассчитывал предъявить мое закоченевшее тело, как доказательство несчастного случая? Что ж, мы еще посмотрим, кто кого будет предъявлять!
     Мужик с пистолетом против танка - это, конечно, сюжет для мультфильма, однако... Первым делом стоило бы заклинить гусеницу.
     Я спустился с башни на корпус, спрыгнул... и заметил отверстие.
     Тонкое - палец не влезет. Ровное, почти как просверленное. Дыра располагалась между вторым и третьим катком и края ее были горячими.
     Такие отверстия мне приходилось видеть не раз, и не раз же случалось их делать.
     Я снова вскочил на башню, развернул пулемет и нажал спуск. На удивление, машинка работала, и были патроны. Несколько минут я бессмысленно бросал в сторону предполагаемого врага такой же бессмысленный набор точек и тире - та-та! та-та-та! та-та!
     Гильзы также бессмысленно сыпались на броню, рикошетили, отлетали на снег и тут же в нем исчезали.
     Пулемет щелкнул, патроны кончились.
     Понятия не имею, удалось ли кого-нибудь зацепить.
     Дизель урчал, крыша моторного отсека была горячей, и снег превращался в пар. От моей одежды, тоже шел пар. Жить мне оставалось ровно столько, на сколько хватит горючего в танке.
     Оставалось распластаться на моторном отсеке и ждать, ждать, ждать, вдыхая отравленный выхлопом мокрый воздух.
     Мокрым было все, включая белье.
     Не знаю, сколько времени длился этот кошмар. Наконец дизель чихнул - я замер, заработал снова, снова чихнул...
     И заглох.
     Никакой возможности попасть внутрь по-прежнему не было.
     Вскоре машина остыла. Снег уже не испарялся над броней, а на одежде уже давно висел толстым слоем - как иней на дереве.
     Я с трудом встал и побрел.
     Не знаю, куда. Прямо, наверное.
     Спотыкался. Падал. Чуть не потерял пистолет.
     Ноги очень быстро замерзли, а потом вдруг перестали чувствоваться вообще. Руки тоже. Корка льда затянула лицо и больно трескалась при каждой гримасе.
     Потом я уперся в стену и, наверное, несколько минут бессмысленно перебирал ногами, пытаясь пройти ее насквозь.
    
     Очнулся от боли. Страшно болели руки - в ладонях; и ноги - в ступнях. Когда-то мне напихали иголок под ногти - было больно; но сейчас стало еще хуже. Если бы оставались силы - я бы кричал.
     Кто-то поднял мне голову, уложил поудобней, пальцами раскрыл рот. Густое и горячее обожгло язык и небо. Губы, наверное, тоже, но я их не чувствовал.
     Темно.
     Я подумал, что отморозить глаза невозможно и только после этого догадался попробовать их открыть.
     Получилось.
     Однако усилие оказалось чрезмерным, и сознание снова куда-то делось.
     В короткой вспышке полутьмы удалось разобрать только склонившийся надо много силуэт. Возможно - женский. Кажется, без оружия.
     Уже хорошо.
    
     Следующий раз я очнулся уже надолго. Глаза слезились. Все расплывалось. Однако потолок был не белым, и сам по себе напрашивался вывод, что я не в госпитале и не в больнице.
     Значит, не доехали.
     Значит, задание осталось невыполненным.
     Ног я по-прежнему не ощущал. Однако при попытке ими пошевелить, туловище содрогалось. Значит, что-то осталось. Уже хорошо.
     - Сабахыныз хейир! - голос был женский, а лицо, склонившееся надо мной я не смог разглядеть.
     Женщина что-то спросил, я ни слова не разобрал; что-то уточнила - я пробормотал "баша дюшмадым", и чуть было не отключился снова.
     Женщина перешла на имперский.
     - Очнулся? - слегка удивленно сказала она. Скорее всего, удивление ее касалось выбора языка, а не моего состояния. Тем не менее, я почувствовал себя неуютно.
     - Где... я?
     - О, - женщина улыбнулась. Кажется. В глазах все еще стояли слезы, и все расплывалось. Надеюсь, все же что это была улыбка. - Это... сложный вопрос.
     На имперском она говорила свободно, с легким, едва заметным акцентом. Только иногда чуть запиналась.
     - Что... с танком?
     Говорить становилось все легче и легче, и параллельно этому заводились вредные мысли. Например, о невыполненном задании.
     - Каким танком? - удивилась женщина.
     Я проморгался и слегка приподнял голову. Огляделся.
     Был готов увидеть что угодно - от госпиталя до каземата, но то что увидел...
     Стены казались отлитыми из гранита, и гранитным же выглядел потолок. Пол был песчаным - но из песка торчали острые каменные зубы. Свет лился из двух источников - яркий - из трещины где-то вверху; и тусклый, один или два раза отраженный - из большого проема снизу. Оттуда же тянуло и холодом.
     У стены еле-еле тлел костерок.
    
     Времени было много, а делать нечего.
     Расщелину, через которую меня втащили в пещеру, засыпало первой. Дырка сверху сопротивлялась подольше, но, судя по всему, ее тоже засыпало. Теплый воздух - дитя нашего дыхания и костерка протаял в снеговой корке колодец. По идее, через него можно было увидеть небо. Но, похоже, сверху все же осталась снеговая крышка... короче, света практически не было.
     Полутьма. Холод.
     Целыми днями мы валялись под кучей тряпья. Согревали друг друга. Занимались любовью. Впрочем, нет. О любви не могло быть и речи. Мы просто помогали друг другу выжить.
     Пока двигались - было тепло.
     Ее фигура была приятна на ощупь. Лицо - в полутьме казалось красивым и романтичным. Умелой любовницей ее было трудно назвать - но, может, это даже и хорошо.
     Она просто ложилась и отдавала себя.
     У меня не было ни сил, ни желания что-либо говорить, что-то спрашивать, что-то рассказывать и отвечать.
     Но делать было нечего абсолютно. Пришлось говорить.
     - ...в прошлой жизни я была врачом. Нет, не хирургом, и даже не в госпитале. Педиатром в областной поликлинике. Специализировалась по детскому церебральному параличу... но это не потому, что мне нравятся дети. Или что нравится их лечить. Просто работа. Нормальная работа для женщины. Что? А, нет, у нас тогда еще не было всех этих предрассудков. Это в дальних районах - да, там есть работы женские, есть мужские, а в некоторых местах считали, что женщинам вообще работать не следует. И еще, что их следует много кормить. И если женщина к тридцати годам весит меньше восьмидесяти, то муж у нее плохой, обеспечить не может. То есть, не мог. То есть, это тогда так считали. А сейчас... сейчас все перемешалось...
     Время от времени костерок начинал немилосердно коптить, и приходилось вставать, выбираться из-под кучи тряпья, и длинной палкой ковырять забившееся отверстие дымохода. При этом сверху, за шиворот сыпался мокрый противный снег.
     - ...нет, не погиб. Он умер. Рано, в тридцать два года. От сердечного приступа. Еще до того, как все началось. Я иногда думаю - может, и хорошо, что так рано. А я... а что я. Я работала. И сидела дома. Время от времени... ну да, конечно, хотелось. Иногда и случалось. Но, знаешь, у них у всех было одно на уме, они пользовались мной, пользовались моим телом - и все. Последний раз? Да как сказать... не очень давно. Этим летом. Делала укол одному пациенту... он мой сосед. Был. Мальчишка, ему всего двадцать три. Сделала, и собиралась уже уходить, но он вдруг прижал меня к стенке, и сказал, что хочет. Нет, не любит. Всего лишь хочет...
     Костерок гас, приходилось вставать, и подкармливать его черными, высушенными его же теплом деревяшками. На первый взгляд, их было много - но уже через несколько дней я заметил, что куча уменьшается на глазах. Стал экономить. Мороз, как назло, усилился. Выползать из постели стало еще тяжелей.
     - ...как оказалась? Да очень просто. После третьей или четвертой бомбежки, поняла, что следующая будет моей. Вот поняла - и все. Собралась - и поехала. Подальше от города, подальше от нефти. В тихий район. Прикинула - сотни километров будет достаточно. И что ты думаешь? Через неделю позвонила одной знакомой - а она сразу в крик: ай, какая ты молодец! ай, сама не знаешь, какая ты молодец! как только уехала - в твой дом как раз и попало. Поговорили мы, я предложила ей тоже приехать... хотя бы на время... а потом связь пропала, и почта тоже перестала работать. Не знаю, как у нее там дела.
     Насчет столицы я мог бы, конечно, ее просветить - но не захотел. Зачем?
     - ...так и жила. Лечила соседей, весь поселок ко мне ходил. Не только детей водили, но и взрослых пыталась лечить. Чем могла. Лекарствами, которые сохранились. Народными средствами. Нарывы вскрывала, тогда почему-то у многих кожа пошла пузырями...
     Насчет этого я тоже мог просветить, и тоже не стал. Зачем?
     - ...даже операцию пришлось делать. Апендэктотомию. Справилась. Мальчик, правда, все равно умер, когда началось. Как началось? Да очень просто. Сначала бомбы бросали, потом начали обстреливать из пушек. Ну, может и гаубиц - я в этом не разбираюсь. Да не знаю я, какие были разрывы! Что же, думаешь, я их рассматривала? Пряталась и молилась. Кому? Да кому угодно. И Христу, и Аллаху. И маму звала, и просто визжала. Знаешь, как страшно? Ужас, как будто конец света настал!
     Я знал. Конечно, знал. Не совсем был согласен - обычный такой себе артобстрел, интенсивности, скорее, не очень высокой, а так, лишь бы вражеских снайперов напугать. Или пулеметчиков. Или своих подбодрить, дескать - видите, мы цель обстреляли! идите и возьмите ее!
     - ...вот они и ворвались. Знаешь, иногда мне кажется, что они вообще не люди. Звери какие-то. Стреляли налево, направо и прямо перед собой. Гранаты бросали. В окно. Подбегает, бросает, сам к стене прижимается - а внутри: "бабах!" и стекла наружу. Страшно!
     Здесь мои оценки происходящего с ее впечатлениями расходились. Ну что тут страшного? Подумаешь - стекла наружу!
     - ...не разбираясь. Старики, дети, женщины - всех подряд. Впрочем, нет, женщин сначала насиловали. Да, и меня тоже, а как же. Трое или четверо, не могу сказать точно. Может, и больше, потому что я сознание потеряла. Не знаю от чего, от боли или от страха. Потому же, наверное, и не расстреляли. Подумали, что затрахали до смерти. Помню, смеялись, и болботали по-своему.
     Иногда становилось жарко, и тряпье летело в разные стороны. Однажды даже погас костерок, и мы не сразу это заметили.
     -...по горной дороге. Да, в машине. В дощатом кузове, как раньше возили скот. Не знаю, куда. И зачем, тоже не знаю. Я так и не поняла, что случилось. Что-то ревело, но это могли быть и не самолеты. Может, и танки. Не знаю. Я в этом не разбираюсь. Да нет, не очень прицельно. То по обочинам, то вообще влепили куда-то в склон - даже камни посыпались. Крик, шум, выстрелы, грохот... ужас!
     М-да... если обстрел колонны - это ужас, то что бы она сказала... впрочем, это не относится к делу. Колонна... хе. Это не колонна. И вряд ли военная. Скорее всего, дезертиры. Это, кстати, объясняет, зачем им понадобились бабы, да еще целый кузов. Может даже хотели основать свое ханство - сейчас, если полетать над горами, можно найти с десяток таких. Главный хан, наш союзник, их пока терпит... а может, и не просто терпит, а хочет в перспективе стать хан-ин-ханом. По аналогии с шахиншахом. Династию он, можно сказать, уже основал. Я бы, конечно, гаденыша замочил, и восстановил демократию, но приказ был - не трогать.
     - ...бежала, сама не знаю, куда. Долго, наверное. День провалялась в кустах - а на дороге чем-то гремели, ругались, стреляли. Вечером опять выбралась, подобрала столько консервов да пайков, сколько поднять удалось. Одежду взяла. С убитого сняла вещмешок. Не знаю, кто это был. Я их и живых-то по лицам не очень-то отличала. Пошла. Днем пряталась. Отлеживалась то в кустах, то в камнях. Потом вот, нашла... как это по-имперски - пещера, да? Ну, да, именно эта. Тут и решила зазимовать. Хвороста натаскала много... иншалла, хватит и до весны. С продуктами хуже... но теперь, когда ты пришел, я спокойна. Ты же мужчина, ты что-то придумаешь...
    
     Сначала женщина была немного скована, как будто стеснялась, но вскоре, кажется, почувствовала себя законной женой и время от времени просто требовала, чтобы я уделил ей внимание. Некоторое время мне это нравилось, потом стало надоедать. В глубине души, однако, я сознавал, что интерес друг к другу - это единственное развлечение, и без него мы просто тихо угаснем. Очевидно, каким-то женским чутьем она тоже угадывала такой вариант - и старалась изо всех сил.
     Постепенно я привык к такому полуживотному существованию, и даже отыскал в нем кое-что положительное - в пещере никто не стрелял.
     Единственным, что портило настроение, было воспоминание об уничтоженных спутниках - но здесь, под слоем камня и снега, спутники начали казаться чем-то малореальным. Какие спутники? Какие орбиты? Там, наверху нет абсолютно ничего, кроме камня.
     Однажды я поймал себя на мысли о том, что за снеговой коркой, закрывающей выход из нашего логова, ничего нет. То есть - вообще. Нет ни костра, ни тепла, ни женщины, ни еды. Нет уютной теплой пещеры, нет тряпья под спиной. Нет войны, дезертиров и беженцев. Нет артналетов, бомбардировок, мин и фугасов, гранатометов из снежной бури, метящих в танк, и самих танков тоже нет. Нет ханов и шахов, нет Империи и нет демократов. Нет ооновских проституток и религиозных фанатиков. Нет мировой политики и нет городов. Сел тоже нет, и отдельно стоящие дома тоже отсутствуют. Не существует деревьев и леса, реки исчезли, моря и озера - тоже, но дна их не увидать, потому что его тоже нет. Нет ни земли, ни песка, ни камня, ни грязи, ни тверди, ни хляби, ни неба, ни звезд, ни Земли и ни Солнца. Разумеется, нет галактик. Нет центра Вселенной, и сама Вселенная тоже куда-то пропала.
     Нет ничего, кроме нашей пещеры, снеговой пробки, костра и женщины рядом.
     Остатками рациональной части души я понимал, что просто схожу с ума, но что-то более сильное немедленно начинало убеждать меня, что рациональности нет, ума нет, души не существует, и даже существование меня самого тоже под довольно большим сомнением.
     В этих случаях странное оцепенение растекалось по телу (зачем ему двигаться, если тела не существует?), я замирал, будто кот перед норкой и не шевелился часами. Пока не прогорал костерок.
     Однако еще через несколько дней, может, недель, а может быть даже и месяцев, мы как-то одновременно заметили, что запасы еды подходят к концу.
     "Ты мужчина, ты придумаешь!" - уверенно заявляла мне женщина по этому и другому поводу, и это сильно отличалось от европейского "Но ты же мужчина, ты должен придумать!". И фраза почти такая же, и слова почти те - но отношение к высказанному совершенно иное. После того, как я узнавал, что "должен" - хотелось встать и уйти.
     Если же дама выражала уверенность в том, что я обязательно что-то придумаю... ха. Тогда - да. Я что-то придумывал.
     Все же восточные женщины более продвинуты в этом плане. Если я когда-нибудь выберусь... если выживу, если дослужусь хотя бы до генерал-майора и намародерствую достаточно для основания хотя бы для крохотного своего ханства - то обязательно заведу гаремчик из двух турчанок, арабки, киргизки, таджички и, разумеется, китаянки. Впрочем, если найдется вдруг достаточно умная и симпатичная европейка... жаль, что Европы не существует. И Турции, Эмиратов, Киргизии, Таджикистана, Китая тоже. Что не существует мужчин и женщин, гаремов и ханов, генерал-полковников и полковников тоже, штабов и главных тыловых управлений, разведки и артиллерии, авиации с космонавтикой, телескопов и стереотруб, пулеметов и гаек с болтами. Нет ничего. Вокруг абсолютная пустота.
     Жаль, что дрова и консервы тоже скоро перестанут существовать.
     Я встрепенулся. Выбрал из хвороста палку посуше и подлинней. Зажег, и побрел обследовать территорию.
     А вдруг имеется второй выход? А вдруг осенью сюда забрался медведь, и залег в спячку в самом дальнем углу? Вдруг перед нами здесь прятались дезертиры и оставили неприкосновенный запас продуктов, одежды и радиостанцию с батареями? Вдруг...
     Увы.
     Наша пещера оказалась крохотной и совершено неинтересной. Разве что...
     Да, если посветить вон туда...
     Сюрприз!
     Напрягая глаза, обжигаясь о факел, я всматривался в поцарапанный камень - и с удивлением обнаруживал все новые и новые изображения. Вот корявые, схематические человечки (будто первоклассником нарисованные) с чем-то вроде палок в руках, бьют какого-то зверя. Судя по мелким штрихам на спине - волосатого. Большого - почти с человека ростом, но на четырех лапах.
     Не знаю, кто имелся в виду.
     Вот человечек с непропорционально большой царапиной между кривых и коротких ног держит в руках что-то круглое. Может, голову врага. Может, бубен. Может, горшок с водой.
     Вот женщина... да, явно женщина, хоть на конкурс "Мисс Грудь". Была бы там чемпионкой. Понятно, что это абстракция, что древний художник преувеличил и мужские, и женские признаки, но все же... ведь на кого-то он смотрел, когда рисовал? Думал о ком-то? Вспоминал, как хорошо ему было с ней, или, наоборот, ругал ее мысленно за то, что принадлежит не ему, а лучшему охотнику племени.
     А вот и лучший охотник. Тащит на спине что-то бесформенное, но с четырьмя лапами.
     Снова женщина. Тоже в профиль. Ну да, тогда еще не умели нарисовать так, чтобы грудь выступала за полотно. Да и попробуй нарисовать что-то камнем по камню.
     Много мужчин (и у каждого здоровенная риска между ногами) тащат лодку. Интересно, куда? Море здесь есть, однако неблизко. Неужели таскали ее на плечах, несколько километров туда и обратно? Или просто море ушло, испугалось бурной и нечистоплотной человеческой деятельности?
     Еще женщины. С какими-то бесформенными кочерыжками на руках. Дети? Возможно. В любом случае, они все уже умерли. За тысячи лет до меня, до войны, до империй и демократий, до Христа с Мохаммедом, Буддой и вечно интригующими друг против друга Зевсами, Афродитами и Гермесами. Все, что они них осталось - картинки на скалах.
     Мужчины. Явно мужчины. И не только по внешним признакам (а ведь тоже прорисованы, да), а скорее, по поведению. Вряд ли женщины станут тыкать копьями в таких же рисованных человечков.
     Война?
     Ну да. За Родину! За веру, царя и первобытно-общинное отечество.
     А дальше? Те же мужички с копьями. Копья вверх, а под ногами такие же человечки, только лежачие. Понятно. Наши победили, а враг лежит, лежит, лежит.
     Ой, а что это они с пленными делают? Рубят, что ли на части? Подносят к головам? Зачем?
     Не разобрать.
    
     Запасного выхода я, однако, не обнаружил, и склада с консервами тоже.
     Не было также спящего медведя, радиостанции с батареями и проводного телефона с выходом на межгород.
     Как обычно, приходилось рассчитывать только на свои силы.
     - Ты мужчина, ты придумаешь, - сказала мне женщина.
     Только на этот раз в ее голосе звучало легкое, чуть заметное разочарование.
     Кроме того, над головой моей дамокловым мечом болтался приказ.
     Я придумал. Потом вспомнил древнюю нацарапанную картинку. Или сначала вспомнил картинку, и сразу придумал.
     Надеюсь, она ничего не успела почувствовать.
    
     Когда протаяла снежная корка, мясо еще оставалось, а вот дрова уже кончились.
     Я предусмотрительно выбрался ночью, но звезды слепили тоже, а уж когда взошло Солнце - я шел и плакал. Кожа выцвела так, что казалась выбеленной отличным мелом. Глаза, наверное, покраснели. Борода достигала середины груди.
     Дорога оказалась практически рядом.
     Разумеется, ни малейших следов танка я не нашел, и разгромленной дезертирской колонны тоже. Местные жители знают, что следует делать с упавшими с неба подарками.
     Вместо танка я прибыл в обсерваторию на трехколесном мотороллере-"муравье". На таких здесь еще с имперских времен возят фрукты. Такого фрукта, как я, наверное, еще никогда не возили.
     В обсерватории устроили лагерь беженцы, и сначала меня тоже приняли за такого же. Однако с помощью имперской матери и пистолета я быстро объяснил местному боссу суть полученного приказа. Раньше он был директором обсерватории, ученым, кажется даже членом какой-то там академии.
     Когда я обрушивал телескоп, он плакал.
     На всякий случай я разбил зеркала во всех трубах размером больше подзорной, и слегка задумался в длинном приземистом здании.
     - Это солнечный телескоп, - попытался остановить меня бывший директор. - С его помощью можно наблюдать исключительно солнце, и всего лишь два часа после восхода!
     Горело приземистое здание удивительно хорошо.
    
     - Объявился? - шеф, наверное, был слегка удивлен, но вряд ли сильно. Такие, как я редко исчезают бесследно.
     А вот доклад о разрушенных телескопах его, кажется, малость ошеломил.
     - Ну, молодец, молодец... - протянул он. - Хотя, конечно, не стоило. Не виновата обсерватория, предатель сидел у нас. Сливал, гад, не только орбиты, но и... гм. Ладно, напиши пока рапорт... сам-то ты как?
     - В порядке, - совралось почему-то легко.
     Впрочем, не так уж и много лжи было в этом ответе. Пещера снилась мне всего несколько раз, и каждый раз образ женщины казался все более тусклым. Я был уверен, что забуду ее так же, как забыл уже много-много чего.
     Но вот сомнения в том, что мир вокруг существует - остались.