Млечный Путь
Конкурс №4


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Конкурс 4

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Реклама

    Друзья

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru



business contacts numbers

Ольга  Велейко

На берегу Стикса

    Посвящаю всем подвижникам паллиативной медицины и их пациентам.
    


    
     Спрятав невымолвленный укор под бурые веки, старик повернулся спиной к Татьяне и вышел из ее кабинета, унося в глубоких бороздах морщин мутные старческие слезы. Дверь за ним закрылась. Татьяна некоторое время неподвижно смотрела на ореховое дверное полотно и ждала. Нет, похоже, это был последний… Сколько же их проходит каждое утро через ее судьбу! "Доктор, посоветуйте…" "Доктор, дайте направление на дообследование…" "Доктор, положите…" "Доктор, а вдруг чудо?.." "Доктор, пожалуйста…" "Помогите…" "Помогите…" "Помогите…" За десять лет работы в хосписе Татьяна научилась спокойно выдерживать этот ежеутренний натиск чужих бед. Так ли уж спокойно?.. И таких ли уж чужих?.. После ухода последнего посетителя Татьяна запиралась на ключ и пять минут курила, выгоняя вместе с клубами дыма предательскую дрожь из пальцев. Выдерживать научилась, а отстраняться – нет.
    
     Отстраняться… В далекие студенческие годы (о, как же скоро они стали "далекими"!), отчаянно бравируя напускным "профессиональным" цинизмом, Татьяна рассказала какую-то подслушанную медицинскую байку собственному родному деду. Дед, старый хирург, ученик самого Спасокукоцкого, глянул мрачно Татьяне между бровей, дернул жестким, желтым от табака усом и изрек: "Если ты не можешь сочувствовать чужой боли, ты профнепригодна. Если ты путаешь хладнокровие с равнодушием, ты не должна быть врачом".
    
     Да… Татьяна прикрыла глаза, и кровеносная сетка век тут же прорисовала расплывчатый, вертлявый и разбегающийся во все стороны образ журналиста, совсем еще мальчишки, полгода назад пришедшего брать у нее интервью.
    
     "Что вы думаете насчет эвтаназии?"
    
     Он рябил жизнерадостной футболкой и без конца тер большой и средний пальцы правой руки, будто скатывал невидимый хлебный катышек. Видимо, волновался…
    
     "Если человек безнадежно болен, не будет ли более гуманным дать ему возможность умереть легко? Зачем нужны лишние страдания?"
    
     Ох, мальчик, мальчик… Что ты знаешь о гуманности? Что ты знаешь о людях вообще? Безнадежно больной человек боится боли больше, чем смерти, и порой жаждет последней, но и в судорогах агонии его взгляд стекленеет в мольбе: "Помогите, доктор…" Прежде, чем говорить об эвтаназии, надо вывести особую расу врачей, способных, сделав смертельную инъекцию, не просыпаться по ночам в холодном поту с вопросом: "А не убийца ли я?"
    
     "Помогите, доктор…" Она делала все, что могла – по мере сил помогала этим людям дожить свою жизнь до конца и не сдаться. А когда они уходили, чувствовала себя Хароном, переправляющим их души через черные воды Стикса, отделяющие жизнь от смерти…
    
     Они уходили…
    
     Все в одну сторону, но каждый своим путем…
    
     ***
    
     Ее звали Альбина, и ей было немногим за тридцать. Раку безразличен возраст… За косточками ее обтянутых пергаментной кожей плеч остались несколько лет тяжелейших страданий и изнурительной, безуспешной борьбы с болезнью, но было еще заметно, что Альбина когда-то была красавицей. В хоспис ее привез майским утром муж.
    
     - Возьмите нас, - просили Татьяну они оба. – Мы не хотим, чтобы дочь видела, как умирает ее мама…
    
     Каждое утро Альбина начинала с макияжа. Слабой рукой она подводила глаза и наносила на губы блеск, потом надевала белокурый парик на коротенький "ежик" плохо отрастающих после химиотерапии волос и начинала терпеливо ждать. А после пяти вечера в ее палату входил через силу улыбающийся супруг в накинутом на плечи белом халате, вбегала семилетняя голубоглазая малышка, сбрасывала босоножки и забиралась с ногами на постель к матери. Малышка ерзала, то и дело целовала бледные щеки Альбины пухлыми губками, обнимала ее за шею ручонками и щебетала:
    
     - Мама, мама, выздоравливай быстрее! Папа обещал, что когда тебя отпустят из больницы, мы поедем на море! Мама, я на море хочу, выздоравливай быстрее!
    
     Альбина бледнела, судорожно сглатывала, с укором смотрела на мужа, гладила дочь по головке и, сдерживая слезы, говорила:
    
     - Я постараюсь поправиться, доченька… Постараюсь…
    
     Альбина пробыла в хосписе все лето. За это время никто не услышал от нее ни одной жалобы и не увидел ни единой слезы. Она боролась молча, каждое утро приводила себя в порядок и, терпеливо сжав зубы, ждала вечера. Лишь однажды, когда уже наступил сентябрь, и в воздухе закружились прохладные паутинки, Альбина вдруг, не дождавшись вечера, забеспокоилась, заметалась и стала настойчиво просить, чтобы срочно позвонили ее мужу и попросили его приехать и привезти дочь. Она дрожала, покрывшись холодным, липким потом, ее лицо стало совсем серым, словно пыльным и, когда муж и дочь вошли в палату, Альбина протянула к ним руки и заплакала. Малышка упала в объятия к матери, целовала ее мокрые от слез глаза, а Альбина рыдала в голос, неудержимо, горько. У мужа трясся подбородок и он шептал:
    
     - Аля, напугаешь… Аля…
    
     - Купи ей другие сапожки, - рыдала Альбина. – Смотри, как за лето ножка выросла…
    
     - Куплю, Аля, куплю…
    
     - И шапочку надо уже надевать… Простудится…
    
     - Да… Аля…
    
     - Купи сапожки, обязательно!
    
     Когда за ними закрылась дверь, Альбина еще долго не могла успокоиться. Ей сделали укол, истерика кончилась, но слезы продолжали тихо струиться, сплошным, непрерывным потоком. Через час Альбина начала бредить. Она металась по подушке и бормотала:
    
     - Холодно… Надо шапочку… Сапожки надо… Как холодно…
    
     А еще через час у нее началась агония.
    
     ***
    
     Ее привезли в хоспис волонтеры Центра срочной социальной помощи, подобрав на улице – худую, грязную, смрадную, завшивленную. Она кричала от боли, широко разверзая воспаленные красные десны с редким лесом черных пеньков во рту. Документов никаких. Возраст на вид определить было невозможно. На вопрос об имени она глухо промычала: "Надька", и ее сразу же затрясло в судорожном припадке. К основному лечению добавились мероприятия по купированию абстинентного синдрома.
    
     Первые несколько дней из Надькиной палаты раздавался постоянный крик, такой протяжный, мучительный и жалобный, словно вой волчицы. Другие больные, слушая этот вой, замирали испуганно, покачивали головами, кто-то крестился и шептал:
    
     - Скорее бы отмучилась…
    
     Приложив немало усилий, Надьку вывели из запоя и привели в более-менее божеский вид. Во время врачебных обходов она смотрела на Татьяну виновато, опускала глаза с дрожащими пожелтевшими белками в пол и лепетала с легким присвистом:
    
     - Простите меня…
    
     - За что, Надя? – спрашивала Татьяна.
    
     - Столько хлопот вам со мной…
    
     А еще через несколько дней Надька начала читать. Она робко выпрашивала книги у соседей по палате, у их родных, у волонтеров, у медсестер, у врачей, глотала их своими дрожащими глазами, возвращала с таким видом, будто отдавала усыновленное дитя, которое требуют назад опомнившиеся родители, и снова и снова приставала ко всем с одной просьбой – что-нибудь почитать. И каждый день задавала Татьяне неизменный вопрос:
    
     - Сколько мне осталось?
    
     - Есть еще время, Надя, успеешь, - отвечала Татьяна, и Надька благодарно трясла головой и раскрывала желтыми, скрюченными, непослушными пальцами очередную книгу.
    
     - Успею… - шептала с присвистом и всасывалась в белые страницы.
    
     Надькиной последней книгой стали "Большие надежды" Диккенса, принесенные ей Татьяной. Книгу еле-еле вынули утром из Надькиных холодных пальцев. Мертвая, она вцепилась в свою последнюю большую надежду мертвой хваткой и никак не хотела с ней расставаться. Триста шестьдесят пятая страница была заложена скрученным в жгутик кусочком бинта.
    
     - Немного не успела… - пробормотала Татьяна, давя ком, упрямо ставший поперек горла.
    
     И "Большие надежды" были положены в Надькин дешевенький гроб.
    
     ***
    
     В седьмой палате у Татьяны был сложный пациент. Девятнадцатилетний Глеб вырос в детском доме и, видимо, вследствие этого, был очень стойким, но и очень ершистым. В хоспис ежедневно заглядывал священник – отец Андрей – ободрял больных словом, помогал, если мог, делом, исповедовал, причащал, отпевал… Больные любили отца Андрея – все, кроме Глеба, который отворачивался к стене всякий раз, когда батюшка входил в палату.
    
     - Почему ты не хочешь поговорить с отцом Андреем? – постоянно кто-нибудь спрашивал Глеба.
    
     - Не хочу! – угрюмо резал паренек.
    
     - Но почему???
    
     - Врет он все, нет никакого Бога! – отвечал Глеб, сжимая нервно простынь, укрывающую его до пояса. – Если бы Бог был, то я бы выздоровел!
    
     Отец Андрей смотрел на Глеба с огромной жалостью и сочувствием, но молчал и общества своего не навязывал.
    
     Глебу очень быстро становилось хуже. Болезнь, словно какой-то невидимый, неумолимый насос, выкачивала из него жизнь, не оставляя никаких шансов. Глеб переносил ее сюрпризы с мрачным упрямством и терпением, но ежедневно спрашивал Татьяну – единственного человека, которому доверял:
    
     - Может, станет лучше?.. Может, есть шанс, а?.. Вдруг – чудо?..
    
     Татьяна гладила его по руке и отвечала:
    
     - Чудеса иногда случаются… Надо верить в лучшее, но быть готовым ко всему…
    
     - Жить хочется!.. – тихо-тихо, чтобы не услышали соседи по палате, признавался паренек, и такая тоска смертная билась пленницей в зазеркалье его души, что Татьяне начинало казаться, что это она сама занесла Дамоклов меч над головой этого мальчика.
    
     Глеб верил в чудо и все терпел, но когда у него вдруг отказали ноги, он запаниковал. Он кричал так, что у каждого, кто этот крик слышал, стыла в жилах кровь. Он яростно лупил кулаком стену, разбивая кожу на костяшках, отталкивал руки медсестер, пытающихся дать ему успокоительное, и, задыхаясь от слез, выкрикнул Татьяне, вбежавшей в палату:
    
     - Ненавижу!!! Это ваше чудо?!! Я не хочу!!! Не хочу так!!! Убейте меня! Сделайте эвтаназию, вы же можете!!! Помогите мне!!!
    
     На крик сбежалась половина персонала хосписа, мелькали руки, лица, кто-то держал плечи Глеба, прижимая их к кровати, кто-то делал укол, и в этой суете вдруг показалось лицо отца Андрея.
    
     - А ну-ка, дайте-ка я поговорю с ним с глазу на глаз, - спокойно произнес батюшка, и все вышли из палаты, оставив тяжело дышащего, плачущего Глеба наедине со священником.
    
     Татьяна не знала, о чем они говорили. Но на следующий день отец Андрей окрестил Глеба… А еще через несколько дней отслужил молебен над его могилой… Последние дни своей жизни Глеб был спокоен, и окружающие его люди впервые видели на лице этого неприкаянного мальчика пусть тихую и грустную, но улыбку…
    
     На пути с кладбища, в микроавтобусе, пахнувшем резиной и бензином, Татьяна заглянула в глаза отца Андрея, хотела что-то сказать, но вдруг бессильно расплакалась, уткнув лицо в ладони.
    
     - Ну-ну… - гладил ее по плечу отец Андрей. – Что же поделаешь, дочка… Наша с тобой работа – помогать им сохранять человеческое лицо перед порогом смерти и провожать их в мир иной…
    
     - Не могу свыкнуться… - всхлипывала Татьяна. – Больше сил нет…
    
     - Да… Это тяжело… Ты делаешь святое дело, дочка, и Господь тебе даст силы нести этот крест…
    
     Татьяна выплакалась, вытерла лицо смятым носовым платочком, и оставшуюся часть пути они с отцом Андреем проделали молча.