Млечный Путь
Конкурс №4


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Конкурс 4

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Реклама

    Друзья

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru





Александр  Лаптев

КОСТЯ-МАНЬЯК

    Маньяки бывают разные. Ну, душегубы, там, и разные насильники – это уже крайность. Я не про них. Есть целый отряд маньяков мирных, не проявленных, живущих прямо посередь нас. Мы смотрим на них ясными глазами и совершенно не догадываемся – какие они на самом деле.
     Знавал я одного такого – одержимого рыбалкой. Он сутками бродил по берегу Байкала и смотрел как дурак на воду, держа в руках какую-нибудь палку. Ему кричат из окна избушки: «Василич, иди уху есть. Нам тут буряты ведро омуля принесли. Кончай фигнёй заниматься!» — А он и ухом не ведёт. Ходит как проклятый – день, другой, третий, пока его в полуобморочном состоянии в машину не посадят и домой к жене не отвезут. Во всём остальном это был вполне нормальный человек, даже и начальник, хотя и мелкого пошиба. В шахматы, кстати сказать, играл неплохо. Его все остальные рыбаки так и звали меж собой: маньяк, одержимый (хотя сами, в общем-то, были ещё те маньяки!).
     Встречал я и других маньяков – всех их пропускаю ради одного, о котором хочу рассказать подробнее. Совсем недавно я столкнулся с шахматным маньяком. Я знал его лет десять и не догадывался о его заскоке. Хотя проглядывали странности в его характере – чрезмерная эмоциональность, этакая непосредственность, вспыльчивость. Но среди писателей полно чудаков, поэтому Костя (так его звали) среди моих знакомых не очень-то выделялся. Однажды мне посчастливилось выиграть у Кости партию в шахматы. Сел я с ним играть случайно, без всякой задней мысли. Произошло это с год назад в Доме литераторов. Там на втором этаже уже много лет стоит красивый шахматный столик. Прямо на столешнице, покрытой лаком, клетки нарисованы – жёлтым и коричневым цветом. А фигуры в двух ящиках хранятся (за двадцать лет ни одной фигуры не пропало!). Среди писателей любителей шахмат немного – два медведя в одной берлоге и всё такое (не будем тут поминать Набокова). Но Костя не был писателем, а был он журналистом (эти твари на всё горазды). Я сам когда-то играл в шахматы на любительском уровне. Считать комбинации не умел, а полагался больше на интуицию, которая выручала не всегда. И вот мы садимся с Костей за доску и где-то на тридцатом ходу я разделываю его в пух и прах, так, что самому непонятно – как это произошло. Если бы я знал, к чему это приведёт, ни за что бы не сел с ним играть. Сперва всё было нормально у нас. Костя играл легко, сознавая своё превосходство, снисходительно улыбаясь и презрительно хмыкая. Когда я зевнул коня на десятом ходу, он великодушно предложил мне переходить. Однако я отказался. Потому что позиция всё равно была проигранная, а кроме того я не любил перехаживать. К тому же я разозлился: на себя – за расхлябанность, а на Костю – за его снисходительный тон. Я решил доказать Косте, что можно играть и без коня, что можно долго сопротивляться в проигранной позиции, потому что шахматы, это довольно загадочная игра, чем-то похожая на нашу бестолковую жизнь. Зевнув лошадь, я вдруг бросился всеми фигурами в атаку – по левому флангу. У Кости было сильнейшее давление в центре, король его находился в безопасности — он и бровью не повёл, а только удивился моей глупости. Костя давил по центру, я пробирался огородами. Говорят, что шахматы – это трагедия одного темпа. Но это у мастеров. У меня не хватало темпов пяти – чтобы хоть как-то выправить ситуацию. Всё было против меня – отсутствие фигуры, раскрытый король и полное рассогласование позиции. Спасти меня могло лишь чудо. Оно и произошло. Сначала Костя самым непостижимым образом зевнул одну из центральных пешек. Зевнуть центральную пешку в правильной позиции очень сложно. Легче ферзя отдать, чем центральную пешку – таковы все классические дебюты, обеспечивающие железобетонную надёжность позиции и трёхкратное резервирование пешечных построений. Когда я взял пешку конём на «d5», Костя остолбенел – до того дико это ему показалось. Он быстро окинул взглядом всю позицию и убедился, что точно, пешку он зевнул. Да ещё вражеского коня запустил в самый центр. Это был для него первый сигнал опасности. Но он к сигналу не прислушался. Он всё ещё считал, что перед ним лох, шахматный фраер, фуфло.
     Что же, играем дальше. Костя нападает на моего коня и вдруг попадает под связку коня с ферзём. Увидев собственную оплошность, Костя глухо заворчал, что, мол, везёт дуракам, — и запустил пятерню в спутавшиеся волосы. А я уже почувствовал, что он в моих руках, что сейчас я ему врежу, так врежу, что мало не покажется. Я наклонился над доской и страшно нахмурился, такую рожу состроил, что не приведи господь. Пора было браться за дело. И в этот момент Костя совершил третью и последнюю ошибку в этой партии – вместо того, чтобы отдать коня и спокойно играть дальше, он подтянул ладью, пытаясь удержать эту неустойчивую конструкцию. Я тогда спокойно объявил шах королю слоном, потом шахнул ферзём, и уже после этого съел его коня своим конём, да так удачно, что сразу напал на ферзя и ладью, да ещё встал на вскрытый шах. Следующим ходом я забрал ферзя, а потом и ладью сожрал. Всё закончилось очень быстро, невероятно скоропостижно и жутко. Костя очумело мотал головой. Ему показалось, что на него нашло затмение, или на доску вдруг опустилось непроницаемое облако, и неведомые силы всё спутали, одурманили его войско, свели с ума короля – и вот всё кончено: конница разбита, армия бежит, враг вступает в город, пленных не щадя и так далее… А я сижу перед ним, совершенно спокойный, с улыбкой на лице, и делаю вид, что всё так и должно было случиться.
     Я и в самом деле не догадывался, какую бурю произвёл в душе своего противника. Видел перед собой человека, переоценившего свои возможности и потерявшего бдительность – только и всего. Такое бывает сплошь и рядом, и не только в шахматах. Забегая вперёд, скажу, что это первое поражение оставило почти мистический след в душе Константина. С тех пор он глядел на меня с немым вопросом во взоре, с жуткой настороженностью, как смотрят, быть может, на ожившего покойника или на материализовавшегося духа. Потрясение было глубоким. Словно прикоснулась к душе некая сила, жуткая и безжалостная — оледенила душу, привела в трепет нервы, испугала навсегда. Без колдовства тут явно не обошлось.
     В тот день Костя куда-то спешил. Поспешно сдавшись, он пробормотал невнятные угрозы и убежал по своим делам. А я вернулся к себе в кабинет, посмеиваясь от удовольствия. Приятно выиграть у сильного соперника (а Костя при мне два раза подряд разнёс кандидата в мастера спорта). Радостно выигрывать так – переломив безнадёжную ситуацию, наложив на противника свою тяжёлую руку.
    
     Радость была недолгой. Костя явился через два дня. Лицо его было мрачно, под глазами круги. Как ни ничтожен я был в его глазах, поражение подействовало на него самым обескураживающим образом. Я думаю, он плохо спал эти две ночи. Наверное, у него испортился аппетит. А может и что похуже.
     Костя с порога объявил, что я выиграл у него случайно и играть я не умею. Это просто смешно, что я у него выиграл. Это совершенная нелепость и он этого так не оставит! Я не знал, что ответить. Был разгар рабочего дня. В Доме литераторов толклись любители литературы. Два бухгалтера тянули меня за рукава подписывать неотложные бумаги. Телефон обрывали знакомые и не знакомые мне люди. Всем чего-то надо было. Нужно было срочно вывозить журнал из типографии, подписывать оригинал-макеты готовых к изданию книг, ждали меня на комиссии по топонимике в городской администрации… Я махнул на всё рукой. Мы сели с Костей по обе стороны шахматного столика. Я ведь тоже азартный. И, если на то пошло, не привык никому не давать спуску. «Этот Костя ещё пожалеет, что связался со мной! — подумал мстительно. — Он у меня попляшет. Будет знать, как с графоманом связываться!»
     Костя сказал: три партии, три партии мы играем, — и он разделывает меня в пух и прах. Это была его программа. Идея-фикс.
     Я не спорил.
     В первой партии я играл очень внимательно, Костя тоже что-то осторожничал. Мы бились на равных до десятого, до двадцатого, до тридцатого хода. Разменяли почти все фигуры. Остались у каждого по две лёгких, да по четыре пешки. Эндшпили я играл хорошо. Костя этого не знал. У меня было какое-то чутьё на пешечные окончания. Мне даже считать не надо было – я просто чувствовал, что нужно двинуть эту вот пешку или пойти королём сюда. В общем и целом, Костя первую партию проиграл. Это его совершенно изумило. Тщательно лелеемый план рухнул. Разгром не удался. Ему, ведь нужна была показательная порка. Три – ноль, да как-нибудь с блеском, с каким-нибудь неслыханным вывертом, чтоб ни у кого не оставалось сомнений в том – кто тут умный, а кто полное дерьмо. Я в тот момент подумал, что даже если я сейчас проиграю две оставшиеся партии, то всё равно счёт будет равный (с учётом первой игры). Я ведь не кровожадный, благородство мне не чуждо. Увидев, как переживает мой соперник, я решил дать ему поиграть. И даже нет, не поиграть. Я даже не знаю, как объяснить. Парадокс в том и заключался, что Костя играл сильнее меня – я это сразу понял. Но я-то бил его совсем другим оружием! Я разил непредсказуемостью, абсурдностью, откровенной глупостью иных ходов. Я раскачивал его психику. То в жар, то в холод. То наваливаюсь, то улетаю в пустоту. Он никогда не знал, где подорвётся. В какой момент прозвучит у него в ушах похоронный марш. Я и сам этого не знал, потому что шахматы – это искусство. Как к искусству я к ним и относился.
     Короче говоря, вторую партию я стал играть в обычном режиме, без всякой метафизики и прозрений, без похоронных маршей и неправильных ходов. Костя методично прижимал меня своими фигурами и легко и просто задавил насмерть к двадцать пятому ходу. Так это славно у него вышло, и так я был беспомощен, что снова он недоумевал – почему это так? Как он мог проиграть такому слабаку? Выигрыш он расценил как начало перелома, и тут же радостно объявил: «Играем ещё пять партий!»
     Я внимательно на него посмотрел.
     — Мы договаривались на три. Осталась одна.
     — Пять играем, — отрезал он, сразу посуровев и глядя исподлобья кровавым глазом. — Должен же я отыграться!
     — Костя, мне работать надо. Меня люди ждут!
     — Какие ещё люди?
     — Вон Нелли Семёновна с платёжками, ходит кругами. Галина Ивановна в кабинете нервничает – бумаги в пенсионный фонд нужно нести…
     — Ерунда это всё. Пять партий! — оборвал Костя. — Или ты боишься?
     Что тут оставалось делать? Расставили фигуры. Костя сделал ход…
     Я стал нервничать, даже злиться. В результате – проигрыш в равной борьбе. Общий счёт выровнялся. Последовала четвёртая партия – снова Костя победил.
     — Ну что, хватит? — сказал я, превозмогая обиду. — Теперь перевес на твоей стороне.
     Как же плохо я его знал! Костя только во вкус вошёл. Он жаждал крови. Ему нужно было стократно реабилитироваться за два унизительных поражения. Нужно было доказать их совершенную случайность, нелепость, немыслимость. Нужно было размазать меня по стенке, изничтожить как личность, чтоб я ползал на брюхе и молил о пощаде, чтобы меня в дрожь бросало при одной мысли о шахматах. А тут – какие-то жалкие «три-два». Костя решил по простоте своей, что он меня уже сломал, что я устал, что не хочу больше драться из трусости. Я бы сам этому не поверил, если бы Костя вдруг не крикнул мне прямо в лицо: «Трус! Трус!» — и выказал при этом намерение броситься на меня с кулаками.
     Лишь тогда я понял, в какой капкан я угодил. Костя был в каком-то экстазе. В таком состоянии бросаются с голыми руками на вражеские бастионы, рвут врагу глотки и вырывают глаза. Играть с ним в этот момент было бесполезно. Я и устал, и не желал этой изматывающей борьбы – этого бессмысленного соперничества самолюбий. Но не играть тоже было нельзя. Образно говоря, мы стояли возле барьера. А от барьера так просто не уходят. И мы расставили фигуры в пятый раз. При этом Костя объявил: «Играем до первой твоей победы». Он не сомневался, что выиграет у меня четыре партии подряд. А я думал о том, как бы мне исхитриться и выиграть хотя бы одну партию из четырёх. Костя так разошёлся, что я не знал, как остановить этот локомотив из эмоций, нервов, злобы.
     Костя прекрасно знал дебюты, а я дебюты знал плохо, да и не хотел их знать. К десятому ходу я неизбежно получал проигранную позицию, независммо от того, с кем играл. И в этой, пятой партии я тоже сразу стал отступать, проигрывать. Отдал фигуру, попал под прямую атаку на короля. Дело шло к мату. У меня уже болела голова. Вокруг ходили с осуждающими лицами мои сотрудники, и я понял, что если сейчас проиграю, то уже не поднимусь. Третий проигрыш подряд будет означать, что Костя действительно меня сломал, задавил психологически, испугал так, что я с самого начала думаю только о защите и не смею перейти на чужую половину поля. И снова наступил точно такой же момент, как в первой партии. Дело казалось сделанным. Костя торжествовал. Он уже отпускал словечки в мой адрес типа: «Игруля. Чайник. Заяц» и т.п. На лице написано было торжество. Странно ему было, что я не сдаюсь, малодушно тяну время, когда можно начать новую партию и попытаться реабилитироваться. В общем, Костя в очередной раз потерял бдительность. У меня появился шанс. Очень призрачный, почти невесомый. Но всё-таки он был. Я должен был немедленно кинуться в атаку. Только прямая атака на вражеского короля, только какое-нибудь чудо могло меня спасти. И чудо опять произошло! Это чудо могли наблюдать несколько человек. Например, Володя Лапин, талантливый художник и неплохой шахматист. Он стоял рядом, совершенно бескорыстно болел за меня, и по его угрюмому молчанию я понимал, что он моих действий не одобряет и не понимает. Я двинул крайнюю левую пешку вперёд. А просто так, без всякого подкрепления, без поддержки и без надежды на успех. Потом ещё раз двинул, потом конём скакнул на самый край, туда, где конь теряет половину своей силы. Сам я уже висел на волоске – король мой задыхался во вражеском окружении, огонь подступал со всех сторон. Медлить было нельзя. Я сожрал конём пешку, прикрывающую чёрного короля, то есть пожертвовал фигуру. Затем вдруг, ни с того ни с сего, поставил «пустой» шах ладьёй — отдал ладью задаром! Костя ухмыльнулся и ладью, конечно, взял. И тут же выяснилось, что у меня есть вскрытый шах слоном по большой диагонали, ради которого и были отданы две фигуры. Я сделал шах слоном и следующим ходом срубил пешкой ферзя. Костя побледнел – не ожидал от меня такой подлости. Откуда что взялось? Я и сам этого не знал. Ничего не подстраивал, а всё как бы само собой произошло. Лишь вовремя заметил приоткрывшуюся щелку и юркнул в неё, успел унести ноги за секунду до взрыва. Собственно, перевес всё ещё был на стороне противника. Но Костя уже почувствовал знакомый холодок, этот мистический ужас, чёрную тучу, накрывшую игровое поле и затмившую разум. Через пару ходов я вышаховал у него коня, затем важную пешку слямзил, и Костя вынужден был сдаться, не дожидаясь развязки.
     Володя Лапин посмотрел на меня с уважением.
     — Я не думал, что из этой атаки что-нибудь получится, — проговорил медленно.
     — Я тоже, — ответил я легко.
     Костя уже расставлял новую партию.
     — Это случайно получилось, — с жаром обратился он к Володе. — Ты же видел, что я выиграл у него по всем статьям? Там же вообще без вариантов было!
     Я пожал плечами и произнёс как бы про себя:
     — Зачем тогда сдавался?
     Костя свирепо сверкнул глазами, мне послышался даже скрежет зубов.
     — Ходи давай! Игрочишка...
     В этот день мы сыграли пятнадцать партий. Счёт был примерно равный. Это притом, что я три или четыре раза возвращал Косте ходы, когда он зевал мат, или пат, или, против всякого ожидания, пропускал в ферзи мою пешку. Если бы не возвраты ходов, я бы вёл с перевесом в три-четыре очка. А так получалась ничья. По всякому получалась ничья – как ни крути и ни выворачивай.
     Костя был в бешенстве. Он же точно видел, что играет сильнее, что я теории не знаю, что допускаю элементарные просчёты. Он давил меня по всем правилам шахматного искусства – правилам, проверенным веками! Он действовал по законам, которые открыли великие игроки, настоящие колоссы интеллекта, духа и воли. И что же? Получается, что все эти законы не работают? Всё, чему Костю учили и что он сам понял в кромешной борьбе – всё это глубоко неверно? Дело было уже не в частном соперничестве. Рушилось целое мироздание – шахматное мироздание! Заодно что-то навсегда рушилось в Костиной душе. Первая его догадка о том, что я выигрываю случайно, что мне сказочно везёт – не подтвердилась. Объяснить везением выигрыш в совершенно безнадёжной ситуации было нельзя – это он, как опытный шахматист, вынужден был признать.
     В тот день я был совершенно измучен, но и доволен собой. Я выстоял в тяжелейшей борьбе. Главное, я не уступил в борьбе характеров – в этом извечном соперничестве борющихся людей. Неважно, играешь ли ты в шахматы, или дерешься на кулаках, или бежишь наперегонки. Прежде всего – характер, сила воли и всё такое.
     После этого Костя приходил ещё пару раз. Кончалось всегда одинаково. Упорнейшая и ни с чем несообразная борьба, равный счёт, проклятия на мою голову, уверения в полной моей ничтожности, и ещё в том, что справедливости в мире не было и не будет никогда – тому порукой его, Костина, честь и его твёрдое слово. Добавить надо, что я всякий раз с огромным трудом от него отвязывался. Начиналось всегда одинаково. Костя уговаривал: «Только три партии! Ну что ты ломаешься как девка? Это всего пятнадцать минут». После трёх партий: «Ещё пять!». Потом: «До первой твоей победы», и, наконец: «Ещё четыре (пять, десять, двадцать – сколько угодно; цифра ничего не значила, потому что все обещания нарушались так же легко, как и давались). Мне уже звонили из дома, я уже одетый стоял, и Костя стоял одетый. Он хватал меня за рукава, за воротник, теснил в угол и говорил почти в бреду: «Ещё одну партию, последнюю! Не будь трусом! Ну!!!...» — и т.п. Дважды я опаздывал на важные встречи. Жена стала на меня коситься. Надо было что-то делать. Но что тут сделаешь? Не проигрывать же ему специально! Выиграть за явным преимуществом я также не мог. Тут нужна была третья сила, новый фактор. И такой фактор неожиданно нашёлся. Этим фактором стали шахматные часы! Однажды Костя притащил с собой это незатейливое, но чрезвычайно полезное изобретение, и мы стали играть на время – знаменитый блиц, пятиминутки. Костя думал, что тут он меня уроет. Блиц подходил Косте лучше всего, потому что был он человек взрывной, игрок остро атакующего плана. Он всю жизнь играл пятиминутки и выигрывал даже у мастеров. Но бедный Костя не знал, что я тоже весьма и весьма неплохо играю партии с укороченным контролем времени – гораздо лучше, чем обыкновенные партии, без всякого контроля. Я ведь тоже взрывной и решительный, по-хорошему наглый товарищ. А ещё я – хитрый, коварный, жестокий и мстительный. Всё это в полной мере проявилось в первом же столкновении. Из десяти партий Костя выиграл всего три, шесть проиграл, а одну партию свёл вничью. Он, правда, ставил себе четыре минуты, а мне пять – но это уже его личная инициатива. Он хотел заранее подчеркнуть своё превосходство, обыграть меня с двойным перевесом. Не удалось. Я сознательно запутывал позицию, играя нелогично, отдавая вдруг ферзя за ладью, или ладью за две пешки. Костя после таких финтов что-то задумывался, не знал с какой стороны ко мне подкрасться, хотя до этого очень хорошо всё знал, даже подсказывал мне ходы. Я так думаю, что у него происходили в душе судороги, когда я ни за что ни про что отдавал ему ферзя. Слишком живы были в памяти те две партии, когда я из ничего сотворял сущий кошмар. Костя думал и думал, тщательно соразмерял свои действия, с опаской косился на мои фланговые пешки, гипнотизировал мирно пасущихся коней, топтался на месте и в результате проигрывал по времени. Почти все партии он проиграл по времени. Это явилось для него новым поводом для ядовитых замечаний и уничтожающих суждений. Часы (как выяснилось) подло крали у него драгоценные секунды, работали против него.
     — Но ведь это же твои часы! — напоминал я.
     — Ничего не знаю. Не идут, заразы! — кричал он и хлопал по кнопке с такой силой, что бухгалтерши, сидевший через три комнаты, подпрыгивали на своих драных стульях.
     Его приводила в неистовство моя манера останавливать игру сразу после того, как упал флажок на его часах.
     — Играй! — кричал он как припадочный.
     — Зачем же тогда часы? — возражал я спокойно. — Ты же сам предложил играть на время. В чём дело?
     А дело было в том, что Костя никак не ожидал, что я буду думать быстрее его. И при этом меньше ошибаться.
     — Ставь себе пять минут, — предлагал я.
     — Ещё чего. Я тебя и на четырёх сделаю. И не таких обыгрывал.
     — Как знаешь.
     И мы продолжали состязание.
     Снова я не мог уйти домой, опаздывал на встречи, видел неудовольствие жены. Однажды, в припадке бешенства Костя поставил себе три минуты и выиграл у меня две партии из четырёх.
     — Ну что, уел я тебя, уел? Ну признайся!
     — Нет, не уел.
     — Но я же выиграл!
     — Как – выиграл? Счёт: два-два. Ничья у нас.
     — Так я на трёх минутах играл! — торжествовал Костя. — У меня на две минуты меньше было.
     — А кто тебя заставлял три минуты ставить? Ставь себе пять, а мне три, и я точно так же тебя обыграю.
     — Не обыграешь, куда тебе.
     — Обыграю!
     — Не обыграешь, цыплёнок.
     — Ну поставь себе пять минут!
     — Не поставлю!
     — Отчего же?
     — Неинтересно будет.
     — Откуда ты знаешь? Ты ведь не пробовал.
     — Да уж знаю. Птицу видно по полёту…
     В общем и целом, сказать мне больше нечего. Костя от меня до сих пор не отвязался, и неизвестно, когда отвяжется. Также неизвестно, чем закончится эта наша дуэль. Возможно, Костя предложит мне играть на деньги. А может, и на саму жизнь. С него станется. Но мне-то, мне зачем эти страсти? Что мне с этих шахмат? Разве шахматами я себе на жизнь зарабатываю? От них зависит моё благополучие? Нет и ещё раз нет! Я это понимаю, но ничего поделать не могу. С Костей мы будем играть, пока один из нас не околеет. Это потому, что я тоже маньяк. Правда, я – сглаженный маньяк, слегка облагороженный. Но суть та же. Поэтому я понимаю Костю и даже не осуждаю его.