Млечный Путь
Конкурс №4


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Конкурс 4

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Реклама

    Друзья

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru





Евгений  Константинов

Вериги родства

    Евгений Константинов
     Вериги родства
    
     Поднимаясь по шаткой лестнице на чердак дачи, я не столько боялся, что любая из скрипучих ступенек вот-вот переломится под ногой, сколько не хотел быть замеченным. Уж очень не хотелось объяснять какой-нибудь тете Лизе или дяде Алику, что полез я туда без всякого умысла, а как бы от нечего делать. Конечно, можно было послать куда подальше всех тетушек и дядюшек – таких же совладельцев нашего истринского дома, как и я, но ни в коем случае не стал бы этого делать.
     К многочисленным родственникам по отцовской линии я привык относиться с уважением и, наверное, был бы готов слушать их советы и поучения, будь они действительно дельные, приносящие реальную пользу. С детства испытывая живейший интерес к семейным делам и судьбам своих двоюродных, троюродных, я составил подробную родословную, нарисовал ветвистое генеалогическое древо, на котором с годами «вырастали» листики с именами появлявшихся на свет моих племянников и племянниц. Служа в армии, я посылал бесчисленное количество писем и открыток, поздравляя почти все своих родных с днями рождения и разными праздниками. Правда, Дедал это, скорее, от скуки, а возможно, из-за ностальгии по гражданке, по детству и юности, по любимому городку Истра.
     Тогда-то, в армии и зародилась у меня идея порыскать по нашей даче с целью отыскать в подвале или на чердаке спрятанный предками клад. «Не может быть, – рассуждал я, – чтобы мои прадед и прабабка, еще при царе-батюшке построившие в Истре шикарный дом, не схоронили где-нибудь что-то типа сундучка с серебряными и золотыми рубликами и всякими драгоценностями!» Впоследствии эта идея стала навязчивой, и воспоминания о даче уже не обходились без фантазий по поводу поисков клада, которые обязательно должны были увенчаться успехом.
     Однако, пробираясь сквозь пыльные нагромождения старых, никому не нужных вещей, бог знает, сколько времени хранившихся на чердаке, я засомневался в целесообразности затеи. И в самом деле – кому могло прийти в голову мысль прятать ценности среди этого хлама? Унылый вид обломков стульев, допотопной детской коляски, перекошенной этажерки, дивана, неизвестно, каким образом сюда затащенного, и прочей ерунды, отбывал всякую охоту даже дотрагиваться до них, не то чтобы вести здесь какие-нибудь поиски. Разве что от нечего делать просмотреть пару стопок книг, журналов и тетрадей, перетянутых шпагатом.
     Я успел пожалеть, что начал ковыряться в этой макулатуре, когда наткнулся на толстую тетрадь в клетку. Хозяин дневника, а листал я, несомненно, дневник, не удосужился его подписать. Лишь не первой странице под очень похоже нарисованном карандашом Ново-Иерусалимским монастырем, стояла заглавная буква «Л». По-видимому, рисунок сделали не давненько. Во всяком случае, таким монастырь, с еще не восстановленной большой главой Воскресенского собора, я не помнил. Фиолетовые страницы, которыми были исписаны страницы тетради, вполне соответствовали тем же годам.
     Имел ли я право читать эту тетрадь? Ведь дневник – зеркало души. Простительно ли лезть в душу человеку, пусть даже об этом никто не узнает?
     Машинально листая тетрадь, я задержался на паре абзацев и вернулся к началу записей. Еще раз взгляну на заглавную «Л», я вспомнил составленную мной родословную и подумал, что автором дневника вполне может быть Леонид – двоюродный брат моего отца. Прочитав несколько страниц, я убедился в правильности своих предположений.
     Конечно же, это был дядя Лёля. Человек загадочной, трагичной судьбы, в свое время одержимый идеей разбогатеть, отыскав якобы пропавшие сокровища во взорванном немцами в сорок первом Ново-Иерусалимском монастыре. Это он обнаружил подземный ход, ведущий в монастырь из Гефсиманского сада, и едва не погиб при его раскопках, когда произошел обвал. Об этом он тоже писал в дневнике.
     Отец рассказывал, что вскоре после случая с обвалом Леонида поймали пир попытке ограбить музей в монастыре. Я помнил дядю Лёлю, вернувшегося из тюрьмы. Он был большой и сильный, всегда веселый и в то же время пугающий множеством татуировок, синевших на руках и груди, ошарашивающий блатными словечками.
     Он всем давал прозвища. Мою мать называл Рыжая, а меня, за цвет волос – Пшеничный. Я запомнил, как однажды очень сильно обиделся на дядю Лёлю за то, что он, шутки ради, столкнул в речку моего отца, ловившего рыбу. Всем было очень весело, а я заплакал, жалея отца, сломавшего удочку и намочившего часы. Еще одну обиду затаил я на дядю, когда мы копали на участке погреб. Он пообещал платить мне по гривеннику за каждый кирпич, перенесенный от калитки до места строительства, и честно вручил рубль за первый десяток. Но этим его щедрость и ограничилась. А я-то старался, чуть ли не бегом таскал сразу по два кирпича, пока не свалился от усталости…
     И все равно я любил дядю Лёлю. Он запросто починил для меня старый велосипед, до которого у отца все не доходили руки. Он научил меня лепить из пластилина рыцарей-крестоносцев, а еще – перелезать, не поранившись, через забор, по верху которого была протянута колючая проволока. Он брал меня с собой на прогулки по окрестностям Истры и рассказывал бесконечные смешные истории из своей жизни.
     Родственники любили его не меньше меня и поэтому, когда в однажды дядя Лёля исчез, никто не верил, что с ним могла случиться беда. Наверное, несчастье все-таки произошло, потому что Леонид пропал навсегда…
     Возможно, из дневника мне удастся узнать секрет его исчезновения? Почти на каждой странице были рисунки – в основном, стены и башни монастыря. Иногда те же самые башни изображались разрушенными, и среди обломков кирпичей заманчиво виднелся пыльный старинный сундучок. Читая дневник, я узнал, что мечты дяди найти сундук с драгоценностями поразительно совпадали с моими. Но в отличие от меня – всего лишь фантазера, он вел долгие, трудоемкие и порой опасные поиски.
     Лаз в подземный ход он обнаружил мае, в не успевшем зарасти крапивой овражке, окружавшем стоящий на берегу реки Истра древний скит патриарха Никона. Вероятно, ход вел в монастырь, а значит, к богатству, как считал дядя. О своей находке он рассказал младшим братьям, в том числе и моему отцу, попросив помощи в раскопках многочисленных завалов, гарантируя успех и суля каждому золотые горы. Братья приняли заманчивое предложение. Но вскоре им надоело ковыряться в земле, и Леонид продолжал раскопки один.
     Он очень хоте пройти весь ход до начала осени. Ежедневно, закончив основную работу, а в выходные – с утра пораньше приходил в Гефсиманский сад, прячась от посторонних глаз, пробирался под землю и продвигался вперед на метр-два, а то и дальше. Дядя был близок к осуществлению своей цели, когда произошло событие, круто изменившее его жизнь.
     Чудом уцелевший при обвале, он, спустя сутки, вконец измученный, голодный и грязный выбрался на свет божий и увидел перед собой девушку! Ее портрет занимал в дневник целую страницу. Я долго всматривался в ее красивое серьезное лицо, стараясь понять, почему оно так меня волнует. Создавалось впечатление, что ее большие светлые глаза готовы посвятить в страшную тайну, что ее тонкие губы вот-вот нашепчут секрет чужой души.
     Я не удивился, что на страницах дневника после ее портрета не было написано ни одной строчки о подземном ходе и о поисках сокровищ. Леонид писал только о ней.
     «Милая моя Галиноча, сероглазый мой Галчоночек. Ты – чудо моё. Подчинила ты меня воли своей, заполнила все мысли мои, каждый мой сон. С тех пор, как я впервые увидел тебя, как ты подобрала меня – обессилевшего, как умыла из родника, как накормила меня, изголодавшего, как поцеловала меня, я готов стать твоим рабом твоим, готов исполнять любые приказы твои…» – Так писал дядя Лёля в своем дневнике.
     Наверное, правду говорят, что чем сильнее любовь, тем больше страданий она приносит. Из-за любви мой дядя исковеркал себе жизнь, стал вором, попал в тюрьму.
     Прошло не очень много времени, и Леонид узнал, что девушка Галя, с которой он познакомился при необычных обстоятельствах, не случайно оказалась в тот день в Гефсиманском саду. Она пришла к скиту патриарха Никона, чтобы совершить обряд секты, в свое время отколовшейся от староверов. Проще говоря – осыпать проклятиями место, где когда-то обитал антихрист Никон – гонитель, мучитель и убийца самых верных сынов отечества, древнеправославных христиан.
     Леониду не было дела до предрассудков религиозных фанатов, но он полюбил Галину. Когда она рассказала о своей вере, Леонид не понял, до какой степени она ею проникнута. Будучи убежденным атеистом, он тем более не мог серьезно отнестись к какой-то там секте.
     Но для Гали религия нениконистов – так называли себя ее единоверцы, занимала в жизни важное, если не самое место в жизни. Встречаясь в влюбленным юношей, она преследовала вполне определенную цель. Каждую ночь она приводила Леонида в заброшенный скит и там, сбросив одежду, набрасывалась на него, но в то время, когда он наслаждался любовью, Галина считала, что совершает акт осквернения бывшей обители патриарха.
     Видя, что юноша влюблен в нее столь сильно, что готов ради нее на все, Галя посвятила его в тайны секты. Леонид узнал, что есть у нениконистов великая цель. Что жаждут они отомстить за своих предков – старообрядцев-раскольников, которым триста лет назад отсекали носы и уши, вырезали языки, ломали клещами ребра и четвертовали, которые ради веры сжигали сами себя в просмоленных и обложенных соломой церквях. Что мечтают они добиться, чтобы все православные возненавидели гордого и самовлюбленного патриарха Никона, виновного в расколе церкви. Чтобы возвратилась на Русь старая вера, старые обряды и богослужебные книги. Чтобы крестились люди двоеперстием, как истинные православные.
     Свою месть сектанты решили начать с оскорбления памяти патриарха, а именно, с уничтожения вериг – железные цепей и пластин, что носил патриарх Никон. Галя потребовала у Леонида в доказательство любви к ней, в последнюю летнюю ночь выкрасть вериги из музея в Ново-Иерусалимском монастыре. Она заставила его поклясться, что, надев на себя вериги, он придет к скиту и передаст их членам секты нениконистов. Поклялся Леонид и в том, что примет участие в акте вандализма над веригами, которые староверы собирались утопить в одном из заиленных монастырских прудов…
     Читая дневник, я не мг понят дядю. Почему так безрассудно давал он клятвы? Неужели из-за своей любви он стал настолько слеп, что в угоду бесноватой фанатичке решил стать вором и участвовать в бессмысленном сектантском обряде? Что творилось в его душе?
     В дневнике все меньше становилось записей и все больше рисунков. Рисунков мрачных. Это были массивные, иногда разорванные цепи, исковерканные решетки, разрушенные кирпичные стены и на фоне их – лицо Галины. Серьезное, неумолимо-суровое лицо женщины, рожденной повелевать.
     Очередная страница имела лишь одну запись – 31 августа. Именно в тот день дядя должен был совершить кражу из музея. Пролистнув ее, я вновь обнаружил записи, сделанные уже шариковой ручкой.
     «Прошло семь лет с тех пор, как я держал в руках мой дневник. Семь лет назад я получил срок за попытку обработать музей в монастыре. Мне не подфартило тогда. Уж больно тяжело было бежать в веригах Никона. И как только патриарх мог, не снимая, носить эти железки и спать в них! Псы охранники догнали и стали шмардохать меня, когда я вконец запыхался и обессилил до такой степени, что не мог защищаться.
     Я не раскололся на следствии, все взял на себя. Э-эх! Кто не был лишен свободы, тот не знает ее цены. Но не дай бог еще раз попасть на зону! Дело в том, что вчера я встретил Галю. Мою любовь – мое проклятие. Как же нелегко мне было видеть ее! Как я хотел ее и как ненавидел! Она сказала, что придет сегодня утром на то самое место, где мы впервые встретились. Если бы я знал тогда, какой ужасный выбор она предложит мне сделать, то без оглядки бежал бы из Истры куда-нибудь в глухомань, чтобы никогда больше не возвращаться в родной город. Но я пришел в Гефсиманский сад к скиту, де Галя поджидала меня, держа за руку очень похожую на себя девочку лет шести.
     Она сказала, что девочку зовут Галинка и что это моя дочь. Когда девочка улыбнулась и назвала меня папой, я простил ее мать за все страдания, пережитые из-за нее. Мы вошли в скит, в котором когда-то занимались любовью и поднялись на самый верх. И там Галя вдруг схватила дочурку за волосы и, крикнув, чтобы я не смел приближаться, придвинула беззащитную кроху к краю крыши. Она грозила сбросить Галинку на груды кирпичей с высоты третьего этажа, если я сию же минуту не дам клятву исполнить то, что не сумел сделать семь лет назад - выкрасть вериги патриарха Никона. Девочка плакала от боли и обиды, а я смотрел в горящие холодным огнем глаза ее матери и говорил слова, которые она хотела от меня услышать…
     После того, как они уши, я еще долго оставался на крыше скита. Я очень испугался тогда и продолжаю бояться сейчас. Боюсь спалиться и снова тянуть срок, но больше всего боюсь за жизнь своей дочки. Я не знаю, что делать, не знаю…»
     Больше ни записей, ни рисунков в тетради не было. Я отложил ее и задумался о судьбе дяди Лёли. Что же все-таки произошло с ним тогда? Что стало с так называемыми нениконистами? И где теперь дочь дяди, а значит, моя троюродная сестра Галинка? Как бы хотелось разузнать все это! Интересно, хранятся ли сейчас в музее пресловутые вериги патриарха Никона? Не мешкая, я слез с чердака и поспешил в «Ново-Иерусалимский монастырь, чтобы хоть на этот вопрос получить ответ.
     Черные железные цепи и пластины висели за стеклом музейной витрины, не привлекая особого внимания посетителей. Лишь я так долго разглядывал вериги, что насторожил старушку смотрительницу, несколько раз прошмыгнувшую за моей спиной, недовольно покашливая. А потом у витрины остановились две скромно одетые женщины. И я почему-то сразу почувствовал беспокойство.
     Сейчас я не могу вспомнить, сколько времени мы простояли вот так, молча. Когда же я посмотрел на худую седовласую женщину, то сразу узнал в ней ту, чье лицо так часто видел на страницах дневника дяди. Она отступила, и ко мне почти вплотную приблизилась ее дочь. И тут со мной произошло что-то невероятное. Я утонул в огромных серо-синих колодцах ее глаз. Забыл, где я и кто я. Полностью потерял над собой власть.
     Я не запомнил, как они ушли, и как вернулся к себе домой. Запомнил только прекрасное лицо моей повелительницы и ее приказ быть сегодня ночью в Гефсиманском саду у древнего скита, что стоит на берегу Истры.