Млечный Путь
Конкурс №4


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Конкурс 4

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Реклама

    Друзья

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru





Илья  Попов

НОЧЬ ЖИВЫХ МЕРТВЕЦОВ

     В кладбищенской сторожке было светло, тепло и накурено. Сторож Николай Семенович сидел у окна. На столе перед ним стояла бутылка самогона и полупустой стакан. Семеныч всегда так пил: наливал стакан, выпивал половину и впадал в крайнюю задумчивость. Еще на столе стояла тарелка с квашеной капустой и лежала вилка. Капусту же Семеныч ел прямо руками. Если бы кто-нибудь заглянул в сторожку и спросил: «Семеныч! На хрена тебе вилка, если ты капусту прямо руками жрешь?», то Семеныч ничего бы не ответил. Он бы подошел к этому кому-нибудь и дал бы ему в глаз, а потом, вернувшись на скрипучий табурет, достал бы из-под стола банку с капустой и стал бы вилкой ее (капусту, то бишь) оттудова в тарелку перекладывать. Вот какой он был, сторож Николай Семенович!
     А кто-нибудь, устыдившись своей тугодумности и малограмотности, стал бы осматривать сторожку. И что бы он увидел? А вот что: прежде всего стол, табурет и Семеныча на табурете, потом уже некий длинный сундук, приспособленный для полежать, старенькую кровать, дверцу стенного шкафа. А еще он бы увидел лампочку, свисающую с потолка на проводе, и воскликнул бы: «Семеныч! Да какой же это х.. тебе сюда электричество провел? Тебе оно зачем? С лучиной бы лучше было, с лучиной таинственнее…» А что бы сделал Семеныч? Он бы дал кому-нибудь в другой глаз и подошел бы к шкафу. Из шкафа он бы достал новенький кондиционер. И тогда кто-нибудь торопливо бы откланялся, надел бы шляпу и поспешил прочь. Потому что страшно. Потому что понятно, что раз кондиционер, то, значит, скоро к Семенычу гости припожалуют. Такой вот он был, сторож Семеныч!
     Но никто не спешил заглядывать к Семенычу и задавать такие важные и главные вопросы. Потому что вечор был темен, да и кладбище, опять-таки… Черт его разберет, это кладбище! Страшное оно! Ну, а если все же решился бы кто зайти к Семенычу на огонек, то не спросил бы он его ни про вилку, ни про лампочку, а стал бы только издеваться и шалить. А Семеныч и не стал бы его в глаз бить. Он бы только стакан допил и взял бы с угла ружье. Шалунов бы как ветром сдуло. Если бы кто и остался, так разве Семеныч против? Жди, родной, гости уж скоро! Ух, какой он был, Семеныч!
     Скрипнула дверь, и в сторожку ввалился здоровенный парень двадцати лет отроду.
     – Явился? – сухо спросил Семеныч.
     – Явился, – подтвердил парень и икнул. – Бать, налей, а?
     – Ишь ты! Свои все пропил, так вспомнил, что у него батя есть!
     – Бать, ну ты чего? – заныл парень. – Я ж не со зла! Это ведь душа просит! Ну что мне с тобой пить? Мне и литра мало, и два не много. Оттого и пью один.
     – Пьешь-то где? – дружелюбно спросил Семеныч, ставя на стол второй стакан и наполняя его.
     – А где ж мне пить? В подъездах пью! Жильцы ругаются, а мне-то что? Наливаю и пью им в глаза! Дескать, все у меня будете, никуда не денетесь!
     – Эх, Павлуша! – покачал головой Семеныч. – На вот, выпей. И как ты такой получился? Я ж в твои годы таким не был.
     Павлуша сел напротив отца, осушил стакан и поставил обратно с намеком. Семеныч вздохнул и налил еще.
     – Ты ж, батя, сам подумай, – говорил Павлуша, хрустя капустой. – Как же тут не нажираться, если КОГО хороним? Вон, смотри, молодняк ить один. Ему б еще сто лет жить и водяру ковшами хлебать, ан нет – загнулся! И с чего, спрашивается, загнулся? То на машине разбился, то от передозу! Я вот тут с одним свел знакомство. Странный такой, бледный, то молчит, то веселится – как попадешь. Он все смотрел, как я синьку глушу и не пьянею, а потом знаешь, что мне сказал? Героин, говорит, попробуй! Я, батя, аж пузырь выронил. И про тебя сразу вспомнил. И так мне горько стало, так обидно! Уж я его бил, бил, пальцы гаду переломал, чтоб, значит, шприц неповадно было держать! Не могу! Сил моих на них не хватает! Налей, батя, поболе…
     – А все ж таки, страшно мне за тебя, Павлуша, – сказал Семеныч, наливая. – Нельзя ж так, чуть кого закопал – и пить.
     – Так не всегда ведь! Ты сам смотри: я разве с зарплаты хоть каплю выпиваю? Да никогда! Продуктов возьму, на крайняк отложу. Если и беру самогон, то только когда ты попросишь. А вот если мама, значит, покойничка, или, наоборот, дочка, или сыночек там, подойдет в слезах к тебе, посмотрит так вот скорбно, мол, горе у меня большое, да и тебя я понимаю. И вот достанет он с кармана сотню-другую да и протянет мне, грешному. Не взять – обидишь. А что мне с деньгами делать? Хлеб на них брать, будто я нищий какой? Это ж как на чужом несчастье наживаться! Мне ж, получается, за человека дают! Я иду и пропиваю их все! И, если рупь остается, все равно от продавца не отстаю: налей мне на рупь, я и выпью! Налей мне, батя!
     – На рупь? – уточнил Семеныч.
     – Поболе налей, батя! Зачем шутишь? Не смешно ведь.
     – Ты давай-ка, не учи отца! Ты мне лучше вот чего скажи: зарплату тебе, значит, не за человека платят? Это, значит, ты не на горе наживаешься?
     Павлуша опрокинул стакан и посмотрел на отца глубокими умными глазами.
     – Бать, ты чего? Это ж государство платит! Государству же на человека – тьфу! – и растереть, как букашку. Я зарплату за то получаю, что землю копаю. Вот пойми: спросят у тебя, что я делаю, ты и скажешь, что я людей земле предаю. А там вон спроси кого, чем Павел Николаич занимается на кладбище, да еще и с лопатой? Могилы, скажут, копает, да гробы туда опускает! И разве кто заметит, что в гробу этом человек лежит, что люди по нему плачут! Государство они все! Только когда помрут, значит, людьми становятся.
     В дверь деликатно постучали.
     – О, гости, – сказал Семеныч.
     – То-то чувствую, гнильцой запахло! – воскликнул Павлуша.
     – Ты давай-ка кондиционер включи. Входите!
     В дверь, волоча ноги, вошел человек лет тридцати или же ста тридцати. Очевидно, он был молод, это было заметно по фрагментам его лица. В сущности же молодой человек гнил, и гнил уже давно. Местами через прогнившие во фраке дыры проглядывали кости.
     – Здравствуй, Боренька! – поприветствовал его Семеныч.
     Боренька кивнул головой и упал на табурет. Павлуша тем временем включил кондиционер и направил поток воздуха на гостя.
     – Скажешь чего? – спросил Семеныч, закуривая папиросу.
     Боренька открыл рот, засипел, закашлялся и вдруг отхаркнул на стол склизкий ком земли. Боренька долго с удивлением изучал свою находку, а потом виновато так сказал:
     – Эвона как! А я и не заметил.
     – Ты тут не мусорь! – Семеныч строго погрозил пальцем мертвецу.
     – Прости, Семеныч, – Боренька схватил ком и сунул в карман фрака.
     «На черта покойнику карманы во фраке?» – подумал Павлуша, сидя на сундуке. А потом еще подумал: «А на черта покойнику фрак? Фрак-то добрый, даже сшит сзади».
     – Гроб у меня прогнил, Семеныч, – грустно сказал Боренька.
     – Совсем?
     – Почти. Крышка прохудилась, всякая дрянь в рот сыплется. Уж и не засни с открытым ртом! Слушай, Семеныч, может, похлопочешь все-таки?
     – Сделаем тебе гроб. Вот поговорю с знакомым плотником – и сделаем.
     – Да к бесу гроб! Я ж про другое.
     – А про другое – и вовсе не заикайся!
     Дело было в том, что когда-то давно один священник, освящая кладбище, почему-то ляпнул примерно следующее: «И пусть ни один подлец не найдет в этой земле покоя!». Вот с тех пор и пошло… Когда Семеныч только заступил на пост сторожа, было ему, как Павлуше, лет двадцать. И вот среди ночи пришел к нему мертвяк и давай зубы скалить, кулаками махать и угрожать всячески. Суть же его ругани заключалась в том, что Семеныч должен его перезахоронить. Испугавшись и пробегав целый день по конторам, Семеныч обнаружил, что заявку на перезахоронение могут подать только родственники покойного. Тогда Семеныч почти бросил есть, залез в громадные долги, а всю свою зарплату откладывал. Каждую ночь мертвец (он оказался даже князем) выразительно завывал под окном сторожки. Наконец, скопив нужную сумму, Семеныч нашел человека, который сделал его родственником князя. Заручившись необходимой бумагой, Семеныч написал заявление, и ему дали ход. Вскоре князя в новом гробу перевезли на кладбище в соседний город, а Семеныч, расплатившись с работниками, стал отдавать долги. Десять лет он жил впроголодь, нанимался на самые разные работы. Трудно было Семенычу эти десять лет. Еще и глупость сделал – с бабой одно спутался. От нее и Павлушу прижил – одним ртом больше. Баба-то быстро сбежала, выскочила где-то замуж и была такова. Семеныч от ребенка не отказывался – благо, пример кажду ночь под окнами!
     Разумеется, Семеныча продолжали пугать, но он уже понял, что глупость сделал, и снова ее повторять был не намерен. Мертвецы не унимались, толпами осаждали сторожку, пока Семеныч одному из них не выстрелил дробью в колено. И такая тоска взяла всех мертвяков от зрелища ползущего к могиле товарища, что они присмирели. Семеныч был жив, силен и решителен. Да и мертвяки после смерти львиную долю своей подлости теряли. Тогда и Семеныч стал к ним приглядываться, и вскоре с некоторыми даже сдружился. Вот, как с Боренькой, например.
     – Так что ж, Семеныч, неужто не похлопочешь? – говорил Боренька. – Я уж не могу так! Не по-християнски это, мертвецу по земле ходить!
     – А подлости совершать – это по-христиански? – грозно спросил Семеныч.
     – Я ж каюсь!
     – А кому от того легче стало? Уж не тому ли парню, у которого ты жену ради тысячи рублей увел? Не поленился ведь во Франции обвенчаться, паскудник!
     – Что ж ты меня так, Семеныч?
     «На черта ему, мертвому, носки в горошек?» – продолжал думать Павлуша, разглядывая щиколотки гостя.
     – Слышь, ты! – подал он голос. – Ты мне, Боря, вот чего разъясни: тебя с каких блядок на кладбище-то снесли?
     Боренька по живой инерции попытался покраснеть, но у него ни рубля не вышло.
     – Почему же это вдруг с… этого самого? – переспросил он.
     – Да вот я смотрю, носки у тебя в горошек…
     – Ну так что ж? – возмутился Боренька. – Что ж, если носки в горошек, так сразу и блядки?
     – А как же иначе? Фрак, опять же, настоящий…
     Боренька посмотрел на свой фрак и рассердился еще больше.
     – Что ж, если фрак – так, значит, блядки сразу? Может, и галстук-бабочка – тоже блядки?
     – Ишь, злится! – подмигнул Семеныч сыну. – Видать, точно с блядок залетел.
     Боренька долго кричал, подскакивал, махал руками и спорил, но потом сдался и рассказал все как было. Оставив жену в борделе во Франции, он вернулся домой. Надо сказать, что Семеныч деньги выше тысячи не считал никогда, а потому несколько напутал. Да и стал бы Боренька уводить у лучшего друга жену из-за какой-то тысячи рублей серебром? Ну, конечно, не стал бы! Да он плюнул бы в лицо тому, кто предположил бы это и вызвал бы его на дуэль! На родину Боренька вернулся с десятью тысячами рублей, да не серебром, а золотом! С дуру он сунулся в родной город и стал шляться по дамам, соблазняя их наглой улыбкой и звякающим кошелем. Только друг его бывший не промах оказался. Как-то вечером, когда Боренька заснул в постели одной девицы, друг вошел в комнату с пистолетом и повелел ему проснуться, одеться и пройти с ним. Боренька плакал, Боренька умолял, Боренька обещал и грозил, но возмездие было неминуемо. Кто ж в такой ситуации на носки смотрит? Надел, что под руку подвернулось. И фрак свой надел. А вывший друг повел его на кладбище, где была уже выкопана могила, и стоял открытый гроб, и трое купленных могильщиков держали в руках молотки и гвозди… Одним из этих молотков Бореньку оглушили, а когда он очнулся, то был уже в гробу, и было вокруг тихо и печально.
     Боренька долго кричал, стучался, потом задохся и умер. Умер, значит, лежит и думает: как это я не дышу, а думаю?
     Руку поднял – поднимается рука, ногой шевельнул – шевелится нога, о бабах подумал – и ни один мускул не дрогнул на теле его. «Эвон как! – подумал он. – Я, видно, теперь дух бесплотный». Он попытался взлететь, но только стукнулся головой об крышку гроба. «Эвона как. Шишка будет», – подумал Боренька, потирая лоб. Странным ему все это показалось, и он задумался надолго. И все утро продумал, и весь день и вечер, а потом вдруг обнаружил, что стоит посреди кладбища, а вокруг ночь. Боренька отчаянно заходил в разные стороны, вышел в город и, подойдя к своему дому, увидел, что там пирует его друг, и гостей видимо-невидимо! Боренька вошел внутрь, подошел к побледневшему другу и, потаскав его за кудри, вызвал на дуэль. Они сей же час вышли, разошлись, прицелились, а дальше получилось вот что: друг первым выстрелил и попал Бореньке в грудь. Боренька покачнулся, но падать почему-то не стал и ответным выстрелом послал своего друга к праотцам.
     – И вот, стою я, значит, с пистолетом на дворе, люди, значит, смотрют, носки вот, фрак… И тут – хлоп! – темнота вокруг и гроб на ощупь, – закончил Боренька.
     – Ай да подлец! – покачал головой Семеныч. – Дуэль еще придумал.
     С улицы доносились голоса – мертвые гуляли. Боренька нервно поглядывал в окно.
     – Чего дергаисся? – спросил Семеныч. – Свиданка, поди?
     – Есть немного! – улыбнулся Боренька. – На прошлой неделе девицу схоронили…
     – Помню такую, – кивнул Павлуша. – Это я тогда портвейном баловался. Что ж она сделала?
     – А кто ее разберет? Нельзя же у дамы запросто спросить: «А какую это вы гадость кому совершили?». Мало ли чего? Обидно! Ладно, я, сволочь, но она-то! Ангелок еще, восемнадцать годков, и ничего у ней в душе порочного нет! Ошибся где-то ребенок – и на тебе, подлость! И инфаркт в восемнадцать лет!
     – Ладно, Боренька, – поднялся Семеныч. – Надо, так иди. Нам с Павлушей тоже выспаться надо. Гроб тебе справим, не переживай, лучше прежнего будет.
     – Добрый ты, Семеныч, – вздохнул Боренька. – И уж как тебя люблю, а все одно, как остальные, день и ночь смертушки тебе желаю. Нового-то запугаем, одного-двух перехоронит.
     – Бог в помощь, – кивнул Семеныч. – Сильно только не наседайте, а то рехнется от страха – и ни себе, ни людям.
     – Чай, дело знаем! Прощай, Семеныч!
     – Бывай, Боренька.
     Боренька вышел на улицу, огляделся, уронил палец, пробормотал: «Эвона как», и удалился. Семеныч вернулся за стол и разлил по стаканам остатки самогона.
     – Выпьем, сынок! – пригласил Семеныч. – Выпьем, да и спать. Устал, поди?
     – Как же, батя? – вздохнул Павлуша. – Не тело, так душа вся измордована. Давай-ка мы с тобой за упокой всех подлецов выпьем! Слезы наворачиваются на них смотреть. Пусть их мрут, как люди, а там Боженька разберется.
     Они выпили, и вскоре в окне сторожки погас свет. До рассвета оставалось часа четыре.
    
     Август 2007 года