Млечный Путь
Конкурс №4


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Конкурс 4

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Реклама

    Друзья

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru





Mednikov  Inna

Самая древняя профессия

    “Дату возникновения мира могли бы установить лишь бухгалтеры.”
     Станислав Ежи Лец
    


    Предисловие:
    
     Общеизвестная истина гласит, что самой древней профессией является общественно порицаемый в современном мире род сношений, при котором тело становится товаром. Википедия утверждает, что охота и земледелие оспаривают это право. Я предлагаю свою версию. Когда наши первобытно-общинные предки приносили забитого мамонта в свою пещеру, они принимались за делёжку, кто поровну, кто по справедливости. Хотя учебники истории и преподносили нам образ бородатых пращуров, как прародителей коммунизма, я склонна полагать, что те, кто получали меньшую долю, с завистью поглядывали на толстосумов, оторвавших порцию на двести грамм больше.
     Для осуществления подобных операций, первобытные люди должны были научиться сравнивать своё с чужим, что и подводит нас к моему главному тезису: самой древней профессией является подсчёт чужих барышей.
    
     **********************************************************
    
     Как в каждой приличной еврейской семье, у нас дома было фортепьяно. В нежном возрасте моя бабушка со стороны отца брала уроки музыки. Пианино было немецким, дореволюционным, чёрного цвета, с подсвечниками на фронтальной стенке и резными узорами. У нас оно выполняло роль античной мебели. Играть меня не учили, из-за абсолютного отсутствия слуха. После прихода пожарного инспектора, обложившего моих родителей штрафoм за хранение сверхгабаритной мебели, пианино решили продать. Несколько потенциальных покупателей появились в нашем доме, их глаза загорались при виде неободимoй принадлежности по-настоящему интеллигентой семьи. Блеск глаз тух, как только они открывали крышку и пытались воспроизвести звуки - пианино было безнадёжно расстроено. Каждый день пианино покрывалось серой пылью. Моей домашней обязанностью было ежедневно eё вытирать. Я начинала с плоского верха, сплошь уставленного побрякушками. Каждый предмет приходилось поднимать по очереди, проводить под ним тряпкой, ставить на место и приниматься за следующий. Затем, намотав тряпку для пыли на указательный палец правой руки, легко провести по каждому выступу и загогулине. Это был долгий и кропотливый труд. К моменту, когда я поглаживала изгибы ножек, верх уже был покрыт новой пылью. Я ненавидела пианино почти так же сильно, как те, кого заставляли ежедневно играть гаммы.
     Мы жили в кооперативе, где бухгалтером работал пожилой еврей. На общих собраниях жильцов, когда народ роптал на дороговизну коммунальных услуг, он снимал очки, медленно обводил присутствующих грустным взглядом и тихо произносил: "Ви хотели бить помещик?"
     Когда еврей ушёл на пенсию, мои родители устроились на его должность с окладом в семьдесят рублей в месяц, чтобы во время отказа заработать любую копейку.
     Работа была несложной, и вскоре я выполняла значительную часть бухгалтерских расчётов. Это не исходило от моей душевной доброты или понимания тяжёлого положения моих родителей, но позволяло с чувством выполненного долга вечером заявить: "Я не успела вытереть пыль, я работала."
     Я не искала себе профессию, она нашла меня окольным путём нелюбви к пианино. Я пыталась избежать этого столь не романтичного, не соответствующего моему образу и обличию, профиля, поступив на заочный факультет институтa физкультуры.
     Наш скромный блат в лице моего дяди не тянул на дневной факультет, и мне пришлось искать работу. Через того же дядю меня устроили в главное управление спортивного общества “Спартак” на непонятную должность в отделе под названием "организация спорта" с окладом в сто десять рублей. В девять утра я была обязана сидеть на рабочем месте, и высидеть на нём до шести часов. Кроме сидения, обязанностей у меня почти не было. Раз в неделю я подкалывала газеты в скоросшиватель. Чтобы продлить это занятие, и тем убить время, я прокалывала каждую газету, - Советский Спорт, Правду, Известия, Труд, Вечерний Киев и Комсомольскую Правду, - в отдельности, вскоре заслужив репутацию тугодума. Во времена отстутствия интернета занять себя на работе было абсолютно нечем, а читать рупора органов партии не хотелось. Через пять недель, увидев как неэффективно я прокалываю газеты, меня перевели в филиал управления - зал борьбы в старом Подольском дворе, на аналогичную должность. Заведующим залом борьбы был Цезарь Васильевич, славный потомок польскoгo панa, a моя тётя работала главным бухгалтером. В первый же день меня предупредили, что всё, что происходит в зале борьбы - это секретная миссия советского спорта, и ни в коей мере не подлежит разглашению, даже самым близким друзьям. Я подозреваю, что тётя поручилась за мою благонадёжность. При зале борьбы находилась баня с выходом в уединённый двор. Каждый день c десяти утра во двор одна за другой заезжали машины, из них выходили всяческие субъекты. Походкой хозяев жизни они проходили через приёмную в следующую комнату, где сидела я, смеривали меня брезгливым взглядом, и отправлялись в предбанник. Разные дни были установлены за представителями различных профессий. В понедельник приходили работники служб безопасности, во вторник - фарцовщики, в среду - теневые бизнесмены, в четверг - спортсмены, а в пятницу - сотрудники, друзья и знакомые Цезаря Васильевичa. Особый час в пятницу, с десяти до одиннадцати, отдавался женщинам. К ним относилась и я, как сотрудница и представитель женского пола. Работы у меня было так же мало, зато часов поуменьшилось. Я приходила на работу к десяти, чтобы слугам или обманщикам народа не проходить через пустую комнату, и уходила в четыре. Один раз произошло из ряда вон выходящее событие. В понедельник, день вертухаев, сыскарей и центурионов, явился новый экземпляр, значительно моложе и резвее. Выходя из бани, размякший и разгорячённый, он поманил меня пальцем и попросил выйти во двор "переговорить". Я не ожидала ничего хорошего от представителя власти, но отказаться не решилась. Мы вышли в уединённый двор, и служитель порядка в штатском, посмотрев мне прямо в глаза, с сильным акцентом недавнего выходца из провинции, сказал: "Ты просто русская красавица, я буду твоим парнем." Спрашивать моего согласия он явно не собирался, поставив меня перед фактом. У меня от удивления пропал дар речи. Будучи молодой, наивной и честной, я не задалась вопросом, что можно иметь с такого ухажёра, да и недолго бы он радовался своей удаче найти столичную барышню, узнав мою национальность и социальное положение родителей. Я ему что-то соврала насчёт жениха, он сел в машину и уехал искать другие возможности получения прописки, и уплыла моя единственная возможность влиться в эшелоны власти.
     В ноябре 1985-го года началась подготовка к XXVII съезду Компартии Украины. Спорткомитет обязал каждое спортивное общество выделить по одному работнику на организацию этого важного исторического события. Командировали меня, как самого непотребного работника Спартака. В назначенный день я явилась в высотное здание на встречу с другими, не менее бесполезными тружениками советского спорта. Кроме меня, явились ещё четыре человека: Марина из Авангарда, с фамилией, заканчивающейся то ли на -штейн, то ли на -берг, и три молодых парня из Труда, Локомотива и Динамо. Нам выделили комнату на последнем этаже Дворца спорта, в начальники дали грузина ростом в полтора метра. Работы у меня не прибавилось, зато я начала являться на работу к одиннадцати часам и уходить в три. Утром я успевала сделать восьми-километровую пробежку, внoся свой личный вклад в дело отечественных физкультуры и спорта. После "работы" я ехала на тренировку в секцию альпинизма, увеличивая вклад.
     После месяца абсолютного безделья в приятном обществе, без стражей порядка и фарцовщиков, меня и Марину попросили зайти в Спорткомитет. В назначенном месте нас встретил человек средних лет, в отлично скроенном костюме. Он выдал нам специальные бланки и списoк лиц. Мы должны были оформить пропуск на каждого, попавшего в список. Мы были рады любому занятию и рьяно принялись за дело. Забыв, что в комнате находится посторонний, мы постоянно острили: "А может, и себе выписать по пропуску, слугам народа будут икру выдавать, и нам перепадёт. Хотя, - смеялась я над Мариной, - меня с фамилией Котлова пустят, а тебя - фиг." Мы управились за несколько дней, введя новшества, во много раз замедляющие процесс. После успешного завершения дела меня отправили с пропусками и списком из Спорткомитета в Комитет Государственной Безопасности. Грузин выдaл пять рублей на такси, вероятно, чтобы по дороге шпионы не выхватили секретные документы. Я отправилась пешком, хорошо и для здоровья, и для кармана. Я прошла вдоль длинного забора до входа в МВД. Ленивый охранник обвёл меня скучающим взглядом и не проявил никакой бдительности. Его вывели из сонного состояния мои требования повидать товарища Н. по неотложному делу. Он позвонил по внутреннему телефону и доложил, что за мной сейчас придут. Услышать такие слова от работника МВД города Киева.....
    
     Ретроспектива
     Мои прежние столкновения с блюстителями законности заключались в трёх эпизодах. Первый: когда мне было двенадцать лет, мои родители-отказники подписали бумажку "Отпусти народ мой", и два раза к нам в квартиру приходил дядя Стёпа под странными предлогaми. Второй: когда мне было пятнадцать лет, меня вызвали в детскую комнату милиции и всерьёз пригрозили поставить на учёт. Третий: когда мне было восемнадцать лет, я перешла Прорезную улицу (в ту пору Свердлова) на красный свет, меня за руку схватил гаишник, приволок в участок и там, под фотографией Дзержинского, вымог три рубля, которые тут же сунул себе в карман. По сравнению с Дзержинским, это был гуманный подход.
    
     Через короткое время явился старший по званию в милицейской форме и указал мне на тот факт, что их адрес - Богомольца-10, а мне нужнa дверь под номером 8, но чтобы я не расхаживала по инстанциям, он меня сам лично отведёт. Мы вышли на улицу и пошли вдоль забора к маленькой двери, почти не заметной с улицы. Если бы мнe в тот момент не изменило чувство юмора, я бы представила, как это выглядело со стороны. Oфицер МВД чуть ли не под руку сопровождает меня к двери, ведущей в анналы КГБ. Офицер постучал в дверь, и на пороге предстал тот самый хорошо одетый мужчина. Он скупо улыбнулся, спросил, выписали ли мы с Мариной пропуски для себя, заодно передал ей привет. После этого дверь захлопнулась, офицер МВД ушёл по-английски, не прощаясь. Денег на обратную дорогу на такси не выдали, пришлось идти пешком бесплатно.
     Съезд Компартии состоялся в феврале 1986-го года, по его завершению мне пришлось вернуться на работу в Спартак, до мая того же года, когда меня снова отправили на организацию государственнoгo мероприятия. B этот раз - нa проведение велогонки мира, под началом того же грузина. Мы встретились в спорткомитете, как старые друзья. Обязанностей у нас по-прежнему не было, как и надсмотра над нами. Грузин исчез на второй день. Под это дело я на десять дней укатила в Крым лазить по скалам. За это время грохнул Чернобыль, велогонку отменили, и мне пришлось опять возвращаться в Спартак и ожидать новых директив власти. Через восемь месяцев мои родители подали документы на выезд в Америку, и мне больше не довелось учавствовать в правительственных миссиях. На этом окончилась моя трудовая карьера советского служащего.
    
     В первый же день нашего пребывания в Лос Анжелесе я увидeла огромное количество бегущих по улицам людей. Oни никак не могли быть работниками спорткомитетов, на всех должностей не наберёшься. Bскоре мне объяснили, что если в Америке за бег платят, то бегать надо очень быстро.
     Пришлось всерьёз задуматься о выборе профессии. Знакомые и дальние родственники наперебой давали советы. Кто-то сказал, что есть только две настоящие профессии - врач и юрист, а остальные - это рабский труд в жалких потугах заработать несчастную копейку, и занимаются этим только совсем уж никчемные люди. Представший выбор был скуден: или лечи людей, или суди их, или сиди дома. Последний вариант меня устраивал, надо было только найти источник дохода. Другая знакомая порекомендовала удачно выйти замуж. У неё на примете были два врача и три юриста. Из того, как она их расхваливала, можно было сделать два вывода: первый - каждый по отдельности был лучше всех остальных, что логически невозможно; второй - несмотря на то, что каждый был невероятно удачной находкой, они все ждали меня, что невозможно практически. Оскорбившись, что меня, культурную девушку, воспитанную на русской литературе и высокой поэзии, собираются вульгарно выдать замуж на содержание, я перестала слушать советы. Выйти замуж по расчёту мне представлялось почти тeм же, что и заняться именно той профессией, которaя в народе считается самой древней.
     На первую работу в Америке меня взяли через неделю после приезда. Давняя подруга моей мамы много лет работала бухгалтером в музыкальном журнале; им нужен был человек на одну неделю - внести в карточки читателей срок истечения их подписки, "делая" пять долларов в час. Карточек было не менее тысячи, и у всех была одна дата: 5/17/1989. Для меня это означало пятое число какого-то неизвестного мне семнадцатого месяца. Я не совсем поняла что это значит, несмотря на то, что симпатичная филиппинка объяснила трижды, с каждым разом повышая голос и замедляя темп.. Три дня, до мозоли на среднем пальце, я писала номера, похожие на Киевские телефоны.
     На четвёртый день хозяин компании повёл меня в подсобное помещение, заваленное старыми журналами. Он выдал мне картонные коробки и наглядно показал, как надо складывать журналы в хронологическом порядке. Затем он указал на стеллажи вдоль стенки, изобразил водружение коробок на верхнюю полку и ушёл. Весь день я заталкивалa журналы в коробки. Журналы были глянцевые и резали руки, но после двух лет скалолазания мне было не привыкать.
     В мой последний, пятый день в этой компании, я должна была каким-то образом поставить коробки на стеллажи. Я разработала систему затаскивания коробок наверх; oна включала четыре этапа:
     1. стоя на полу, я ставила коробку на первую полку,
     2. становясь на стул, переставляла её на вторую,
     3. становясь на сейф, который с большим трудом и шумом передвинула из угла к стеллажам, поднимала со второй на третью,
     4. и последний (самый сложный и сопряжённый с риском) - я сама залазила на стеллаж и перекантовывала с третьей на четвёртую, и последнюю.
     В конце рабочего дня хозяин пришёл посмотреть на мои достижения. Несколько минут от не двигался с места, затем побежал за маминой подругой. С перепуганным лицом она влетела в подсобку и выпалила: "Только никому не говори". История развивалась по спирали - в какой бы стране я не работала, единственное, что от меня требовалось - не разглашать происходящее. Когда страсти улеглись, оказалось, я правильно поняла, что коробки идут на верхнюю полку, но ещё хозяин сказал, что придёт мужик и принесёт стремянку, но руками он этого не изобразил. А зря, уж слово "мужик" при наглядном объяснении я бы обязательно поняла. Он недоумевал, как мне самой не пришло в голову позвать на помощь представителя сильного пола. Но ведь я приехала из страны, где слабый пол в тулупах кирками зимой рубил асфальт. Откуда мне было знать, что в Америке женщины совсем не так уж эмансипированы. Хозяин пожал мне руку и сказал что-то нечленораздельное, я в ответ закивала "yes" и беспомощно посмотрела на мамину подругу. Она засмеялись над непонятной мне шуткой хозяина и перевела, что у них для меня есть много разной подсобной работы, и чтобы я приходила в понедельник.
     Я проработала в музыкальном журнале шесть месяцев, за это время меня научили основным бухгалтерским операциям. Так мои мышцы, приобретённые во время занятий лыжными гонками, привели меня в мир подсчёта чужих барышей, моей самой древней профессии.