Млечный Путь
Конкурс №4


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Конкурс 4

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Реклама

    Друзья

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru





Екатерина  Хайрулина

Стражи Ишме-Шмаша

    Мы создаем зло среди нас. Мы создаем его; и потом пытаемся называть его дьявол, Сатана, зло. Но его создает человек. Дьявола нет. Человек создает дьявола.
    
     Уоллес Черный Олень, лакота


    
    
     Дзинь-дин-динь. Динь-дзинь-дин-динь. Дзинь.
     Бубенчики дрожат за спиной, все дальше, все тише.
     Оборачиваться нельзя.
     Останавливаться нельзя.
     Разговаривать нельзя.
     Только идти вперед, слушая, как ветер осторожно перебирает натянутые струны. Вон, до того дерева у черты. Уже скоро. Осталось двадцать шагов.
     Кудда идет рядом, чуть впереди. Мальчишка совсем… Ему ведь до судороги хочется рвануться вперед, добраться, добежать, скорей… Но торопиться нельзя. И я вижу его прямую напряженную спину, костлявые лопатки почти сошлись у выпирающего хребта, гордо вывернув плечи. Он едва держится, но держится достойно. А ноги уже не гнуться, с трудом делая шаг… еще шаг. Ничего. Уже почти все позади. На сегодня мы свою работу выполнили.
     А потом он привыкнет.
     Я же привык.
     Все привыкают.
     Первый раз всем страшно.
     Десять шагов. Налетевший ветер бьет в спину волной липкого, потного холода, далекий рокот и низкий утробный рев, словно из-под земли… Не оборачиваться.
     Не оборачиваться, Кудда! Ты же знаешь – нельзя! Уже скоро…
     Воот… Молодец, мальчик. Не останавливайся, иди. Иди. Сейчас это уже не наш зверь. Нас сменили.
     Иди.
    
     Переступив черту, он падет на колени, всхлипывает, уткнувшись лицом в ладони, его трясет, и, кажется, сейчас вывернет наизнанку…
     Ничего, сейчас все пройдет. Так бывает. Ты храбрый, Кудда.
    
     Я с наслаждением стаскиваю рубаху, царапающую жесткой коркой, пропитанную насквозь острым запахом золы и крови. Принимаюсь привычно соскабливать бурую глину, она отходит пластами, словно старая кожа, осыпается пылью. Иногда кажется, что другой кожи у меня и нет, и сейчас я отдеру все, до костей. Но это не страшно. Долго… Хочется спать.
     Отскоблить, оттереть песком.
     Искупаться бы, смыть все это. И я так же привычно, с завистью, гляжу на быстрый ручей, что бежит чуть поодаль, между камней. Сверкающий, беззаботно прозрачный, полный прохладой и вечерним солнцем. Искупаться бы… иль хоть ладонь ненадолго подставить быстрой упругой струе, ощутить…
     Нельзя.
     Ручей берет свое начало в горах, бежит через ущелье духов. Он несет смерть. Нельзя. Здесь воду берут из другой маленькой, заросшей речушки. Смерть…
     Да мы и сами все равно, что мертвые сейчас. До утра, до восхода – мертвые. Сейчас нам нельзя в мир живых.
     Кудда жадно пьет из кувшина нагретую солнцем воду, поднимает дрожащими руками, запрокидывает. Ведь все выпьет сейчас, а больше нет… Ладно, ничего… он первый раз, ему можно, а я до утра потерплю. Смотрю, как последняя капля влаги исчезает, как мальчишка блаженно вздыхает, жмурится, понемногу приходя в себя. Не удержавшись, облизываю пересохшие губы, Кудда смотрит на меня, и только сейчас понимает, что сделал. Я устало пожимаю плечами – ничего…
     И вытягиваюсь под деревом во весь рост, закрываю глаза.
    
     Долго лежу, сон не идет, хоть я и не спал уже больше суток – там, за чертой, спать нельзя. А тут отчего-то не хочется. Ничего не хочется. Жизнь словно уходит, отворачивается от меня, перестает замечать. Говорят, со стражами это бывает. Когда ты слишком часто мертвый – даже смерть перестает замечать тебя. Я видел таких, они больше ни там, ни там. Я не хочу!
     Но хуже всего, что с каждым днем мне все больше плевать.
     Кудда давно свернулся калачиком под деревом и тихо сопит, лишь иногда вздрагивая во сне. Здоровый живой сон, полный ярких грез… Я немного завидую ему. Это хорошо, что завидую…
     Лежу, смотрю в небо. А небо смотрит на меня мириадами звезд. Рогатый месяц-Кунан блестит серебряным боком, неспешно прогуливаясь из края в край. Он тоже видит меня. А еще, со своей вышины, он видит Аннумгун, и море, тихонько шуршащее галькой у городских стен. Море… Я закрываю глаза, слушаю далекий плеск волны.
     Иногда мне кажется – я начинаю забывать кто я такой, что родился не здесь, и что в жизни бывает что-то еще, кроме серых камней, бескрайней сухой степи и дрожащих бубенцов, звон которых не оставляет даже во сне. Говорят, голодные духи хатаниш боятся этого звона… может быть. Я верю тем, кто говорит - решил верить, и верю. Пусть будет так.
     Говорят, духи не трогают мертвых, только живых, поэтому нельзя смотреть им в глаза, глаза выдадут сразу.
     Эх, я уже сам плохо понимаю, кто я – живой, что только прикидывается мертвым, или мертвый, что иногда пытается казаться живым. Красная глина въелась в кожу, и смерть въелась слишком глубоко, три - не три, все одно.
     Я страж ущелья Ишме-Шмаша, у края степей, у края земли, где ветряные плоскогорья Наннара сходятся с зеленой долиной. Я охраняю людей от духов. Духи приходят каждый день, каждую ночь, они убивают…
     Я никогда не видел тех духов. Ни разу. За все пол года, что я здесь. Не видел.
     Недавно я начал слышать их вой. Раньше не слышал. Даже когда хатаниш клацал зубами у меня за спиной, даже когда выл над самым ухом – не слышал. Теперь слышу.
     Благо это, или проклятье?
     Я никому об этом не говорю, иначе меня прогонят. Страж должен видеть. Все видят, кроме меня.
     Я чужак… словно слепой… Я научился скрывать это.
     А они видят. Может быть потому, что родились здесь, и им доступно то, что недоступно мне?
     Когда-то я думал, что это сказки, и духов нет, но с каждым днем, с каждой минутой…
     Можно ли не верить, живя здесь?
     Можно ли не верить, когда на твоих глазах хатаниш рвет человека в клочья? Рвет взаправду, и хлещет настоящая горячая кровь. Можно ли? Я видел эти раны, словно огромные когти исполосовали тело… Балих, долго умирал у меня на руках, молча, тихо, он смотрел в небо, и в глазах его застыл ужас. Мы ходили с ним в паре, как сейчас с Куддой. Он был старый, опытный страж, он хотел прогнать голодного духа, как делал много раз, но что-то пошло не так. Сейчас уже не узнать.
     Я видел как это было!
     Нет, самого духа я не видел и тогда. Как рвал – видел, век бы такого не видеть! А хатаниш – нет.
     И забыв обо всем, я кинулся на врага.
     На врага! Я не видел его, но разве это имеет значение? Я схватил какой-то камень и бил им, плохо понимая куда, и рука моя скользила сквозь воздух не находя цели. Я орал и выл в бессильной ярости, не понимая - как же так! Ведь он рядом! Я чувствую! Я бы убил его, если бы видел. Я бы его убил! и плевать, что они бессмертны. Даже голыми руками. Я умею. Я воин. Почти пятнадцать лет моей жизни прошло в походах и боях. И клянусь всеми богами - я бы его убил!
     Хатаниш не тронул меня, иногда мне кажется – он не видел меня тоже.
     Наверно он ушел, не знаю…
     Но с тех пор я начал слышать их рев. И я рад. Когда-нибудь голодный дух хатаниш придет за мной, и мы встретимся лицом к лицу!
    
     Небо смотрит на меня.
    
     - Исин, - ее темные глаза смотрят прямо в мои, и улыбаются. – Я пришла к тебе.
     Такая красивая… стоит, чуть наклонив голову на бок, короткая смешная челка падает на лоб… Она протягивает мне руку, и я тянусь к ней.
     За ее спиной стоит зверь.
    
     - Эй!
     Кудда трясет меня за плечи. Кажется, я все-таки заснул.
     - Эй, ты чего? – взволнованно шепчет он.
     Я мотаю головой, сажусь, пока еще не понимая.
     - Ты кричал, Исин. Нельзя! – шепчет он. - Тихо! А то духи услышат и придут.
     - Пусть приходят, - зло буркнув, я поворачиваюсь к нему спиной.
     Кудда еще долго стоит надо мной, потом, кажется, уходит, махнув рукой. Сейчас лучше больше не спать, иначе все начнется с начала.
     Этот сон я видел много раз. И я прекрасно знаю, что этот зверь и есть голодный хатаниш – огромный, лохматый, с гнилыми зубами и глазами полными раскаленных углей. Над ним вечно вьются мухи, словно над падалью. Я никогда не видел его наяву, но точно знаю – это он, иначе и быть не может. Зверь никого не убивал в моем сне, не кидался, не рычал, брызжа зловонной слюной. Он просто стоял. И это было хуже всего. И каждый раз я просыпался в холодном поту не от страха за свою жизнь, и даже не за нее я боялся… но просыпаясь, я уже не мог вспомнить. Было что-то еще…
     Но однажды я вспомню. Отчего-то казалось – это невероятно важно.
     Небо подмигивает мне звездами с вышины.
     Ужасно хочется пить, во рту давно пересохло… а ручек сверкает и манит прохладой, звенит между камней. Нельзя. Нельзя… Язык словно деревянный, шершавый, распух, не ворочается.
     Да послать все это в Илар! Это не мои законы… к демонам! Я не верю, что вода в этом ручье несет смерть, я видел, как из него пили звери и птицы, я видел, как рыбы плескались в его воде. Просто здесь ничего нельзя! А я решил слушаться и верить. Да пошло оно все в Илар! Всю свою жизнь я поступал иначе – пил, когда хотел пить, хоть воду, хоть вино, и ел, когда хотел есть, и врагов я убивал, а не прятался, изображая мертвеца. Только здесь ничего нельзя. Стражи… Демоны!
     Встать сейчас и уйти, и делать все так, как привык… Жрать хочу, мясо хочу! Пол года мяса не видел – здесь ничего нельзя.
     Уйти… сейчас…
     Лежу, и смотрю в небо.
    
     - Исин, - ее темные глаза смотрят прямо в мои, но улыбки в них нет. – Зачем ты пришел?
     Это снова сон. Или не сон? Так было. Это просто память.
     - Я пришел за тобой, Элили. Я хочу уйти. Пойдем со мной.
     - Нет, - отвечает она, - я не пойду. Мое место здесь.
     - Тогда я уйду один.
     - Ты испугался, Исин? – кажется, в ее глазах мелькнула усмешка. – Ты испугался наших духов?
     Хотелось ударить ее, честное слово! Что она понимает! На кой сдались мне их духи? Чего ради мне изображать из себя покойника… или героя? Я так и не понял в кого играю. На кой прятаться за дурацкими бубенцами, не смея даже посмотреть в глаза врагу? Я не привык!
     Ради нее? Она не моя. Она не простит, и не будет со мной.
     Я убил ее отца. Просто. Пристрелил, со спины, без лишних затей и угрызений совести. Я был на войне и убил врага. Элили, гордая дочь майрушского сотника Мессилима. Наши войска пришли в Майруш прошлым летом, взяли город.
     Ее я встретил на следующий день, у ворот, она хотела уехать. Ведь я мог бы просто забрать ее, как трофей из побежденного города, притащил бы в Аннумгун, была бы моей рабыней… или женой, если б пожелал. Я бы пожелал, и куда бы она делась?!
     Вместо этого - поперся на край света к каким-то ее родственникам. Зачем? Теперь я страж, живой мертвец. Я ничего больше не хочу, я даже ее больше не хочу – нет сил.
    
     - Исин, - темные глаза смотрят прямо в мои…
     А небо до краев полно звезд.
    
    
     * * *
    
    
     - Эй! ровнее мажь, а то учует! – сдавленно шипит Лукани.
     - Да пошел ты! – в голос говорю я, и он подпрыгивает, истерически машет руками на меня. Как же! Громко говорить здесь нельзя.
     Я злой и голодный. Меня послали вне очереди, заменить его напарника, который недавно слег. Всего день дали нормально отдохнуть. Потом перед дежурством - сутки голодовки и уединения на пустыре, иначе, говорят, злые духи хатаниш не поверят, разорвут. Эти сутки я спал - благо, давно привык спать в прок, когда нет других дел. Но жрать все равно охота, не хуже голодных демонов. Еще сутки… В конце-концов я сдохну здесь.
     Лукани беззвучно ругается сквозь зубы, я спокойно мажу себя глиной с ног до головы. Надо, так надо.
     Глотнул напоследок из кувшина мутной воды.
     - Пошли.
    
    
     - Я выхожу замуж, - сказала Элили вчера.
     На этот раз она не смотрела в глаза, словно боялась, словно я - тот голодный злой дух. Старательно отводила взгляд. Я молчал.
     - Он пастух. Абисарахи, - ее голос так старался быть твердым. - Мой дядя уже дал согласие. Женщина не может долго жить одна, у меня нет ни братьев, ни отца…
     - Хорошо, - кивнул я.
     Повернулся спиной и ушел. Мне уже все равно.
    
    
     Ночь. Небо затянуло облаками, так, что круглый бок Сребророгого едва проглядывает и снова исчезает, лишь тускло мерцая. Дождь бы пошел, так ведь нет, как же, пойдет он… Дожди здесь редкость. Воздух густой и душный.
     Я иду вдоль невысокого, где-то по пояс, вала из земли и камней, ритмично бью в свой бубен – пугаю духов. Лукани делает тоже самое, чуть в стороне. Так нам и бродить до завтрашнего вечера, пока не сменят. Сутки. Изнуряющая, тупая работа. Как мальчишки, вроде того же Кудды, выдерживают – даже не представляю. Я хоть не вижу этих духов и мне плевать. Хожу себе, гремлю… А они видят. Их смерть бродит в двух шагах за валом, принюхивается, ждет. Один неосторожный шаг и хатаниш бросится – последнее время это случается все чаще.
     На валу торчат палки или просто высокие камни, между которыми натянуты нити бубенцов. Здесь, где скальный разлом Ишме-Шмаша выходит к долине - шагов четыреста в ширину, а по середине бежит ручей. Двое стражей на этом берегу, двое на том. Обычно духи не лезут через вал. Но если такое случается – нужно этим же бубном, хитро притоптывая, отпугнуть, загнать назад. Целый ритуал. Главное – в глаза не смотреть. Обычно это выходит. Если нет – оставшиеся в живых стражи бьют в гонг, и люди в деревне успевают спрятаться. Потом хатаниш возвращаются в свое ущелье. Насытившись.
     Приглушенный рык у меня за спиной. Совсем рядом. Оборачиваюсь – ничего. Я никогда не вижу их. Но он здесь, рядом, я знаю. Я слышу его шумное дыхание, чувствую запах гнили. Хорошо – будем гонять.
     Громко бью в бубен, иду прямо на него. Мне все равно куда смотреть – глаз я не увижу. Зверь напряженно рычит, не уходит. Вот он, передо мной, я слышу. Кажется, протяни руку… Не уходит. Мой бубен ему не страшен. Да я бы тоже не испугался, чего уж… Пляски эти вокруг устраивать, как полагается, пока не уйдет? Долго. Надоело все!
     - А ну, пошел, - тихо, сквозь зубы, чтобы не услышал Лукани, говорю я. И размахнувшись, бью наотмашь. Пронзительный визг, и я чувствую, как натянутая кожа бубна тыкается во что-то. Попал! Надо же, демоны его..! Бью снова.
     - Па-ашел!
     Он огрызается, отступает назад. И я вдруг вижу, как мухи вьются вокруг. И бью по мухам.
     Зверь пятится, я слышу! Я гоню его через камни, через вал, на ту сторону. Луплю по морде. На вершине вала он останавливается, шумно втягивает ноздрями воздух. Что-то учуял?
     - Пошел прочь! – ору я, и бью уже не бубном, рукой. Чувствую, как сжатые в кулак пальцы с размаху тыкаются во что-то влажное и скользкое, твердое. Что-то хрустит. Натянутая струна бубенцов со звоном рвется, и зверь несется прочь, отчаянно повизгивая.
     Я прогнал.
     Долго стою, смотрю мухам вслед. Потом поправляю бубенцы, связывая разрыв. На земле, под ногами, что-то валяется, я наклоняюсь, поднимаю… Зуб. Огромный сломанный гнилой зуб, в темной склизкой крови. Я выбил.
     Стою и ржу, как дурак, сжимая в руке зуб голодного духа.
    
    
     - Я больше не пойду с тобой, - переступив черту, Лукани оборачивается ко мне, его лицо перекошено, - никто больше не пойдет. Лучше уходи отсюда.
     - Я прогнал вашего духа, - усмехаясь, говорю я.
     - Ты разозлишь их! Они соберутся в стаю и нападут. Убьют всех. Так нельзя.
     Ничего нельзя – это я знаю твердо.
     И я, наконец, уйду. Пошло оно все…
    
    
     - Исин, - ее глаза смотрят прямо в мои, - ты уходишь?
     - Да, - ровно говорю я.
     Я уже собрался. Впрочем, у меня и вещей-то никаких - нечего собирать. Старая армейская рубаха висит мешком на плечах, в кожаном ремне давно проковыряны новые дырки… ничего, вот вернусь домой! Отъемся и отдохну. Я уже почти слышу шум аннумгунского базара и плеск волн у высоких стен, крики чаек… Как я устал от этих проклятых тварей!
     Да провались они в Илар! Этот ад закончился для меня. Надоело.
     Меч приятной тяжестью трется о бедро.
     - Пойдем со мной, - привычно говорю я, зная, что она откажет. – Пойдем. Ты же все равно не любишь этого Абисарахи, какая тебе разница? Я заплачу калым твоему дяде, хоть в десять раз больше этого пастуха, хоть золотом, хоть овцами. Пойдем со мной, будешь жить как царица. У меня хороший дом, и слуги, тебе не придется ничего делать самой… Я ведь хороший воин, Элили. В личной гвардии царя… один из лучших. Я хорошо заработал на той войне.
     - Да, - говорит она, - ты хорошо заработал.
     Словно пощечина. Ее ноздри раздуваются от обиды и гнева, и я понимаю, что ляпнул лишнее. Кусаю свой длинный язык. Мы разорили весь Майруш, подчистую. Ее Майруш. Я убил ее отца, другие убили ее братьев. Она не пойдет со мной.
     - Элили…
     - Уходи, - говорит она.
     И я вижу, как в глубине темных глаз затаились слезы.
     - Элили…
     - Уходи!
     Я вижу… Я не могу так…
     - Элили! Пойдем, куда хочешь. Хоть в Майруш, хоть в степи, я буду пастухом, или охотником, или придумаю что-нибудь еще. Пойдем со мной. Элили, я же люблю тебя! Я не могу без тебя! Я не могу просто уйти! – голос подло срывается. Никогда раньше я не говорил таких слов, как-то не приходилось. Наверно некому было.
     Стою, тяжело дыша, прекрасно зная, что сейчас она скажет «нет».
     - Прости, - говорит она. Ее губы дрожат.
    
    
     - Встань на колени, - лысый жрец Энундарана ухмыляется. Я выше на целую голову, и конечно ему приятнее смотреть на меня сверху вниз, чем наоборот.
     Скрипнув зубами, я подчиняюсь. Если уж принял решение, значит надо идти до конца.
     - Ты хочешь остаться?
     Я киваю.
     - Ты нарушил закон. Ты же знаешь - за это тебя ждет суровое наказание. Но ты чужак и можешь просто уйти.
     Где-то далеко плещется безбрежное море. А ведь сейчас весна, и у нас в саду за домом расцвел миндаль… Мои друзья, наверно, готовятся к очередному походу, в очередной Майруш… а может быть сидят где-нибудь, пьют вино, или тискают девочек… я так хочу…
     - Я хочу остаться, - говорю твердо.
     Жрец ухмыляется так мерзко, что хочется свернуть ему шею.
     - Ты раскаиваешься?
     - Да.
     Там, за чертой нельзя разговаривать, нельзя делать резких движений, и уж тем более нельзя бить духов бубном по морде. Я нарушил закон. Я разозлил духов. Нельзя.
     - Скажи! – требует он.
     Беззвучно рычу проклятья сквозь зубы. Я никогда не стоял на коленях, и даже перед царем не склонял головы. Я не привык… Чувствую, как лицо покрывается злыми красными пятнами.
     - Я раскаиваюсь.
     - Хорошо, - довольно говорит он. – Двадцать ударов кнутом, потом три дня поста вместо одного перед, каждым дежурством в течении месяца.
     Наверно, на моем лице слишком красноречиво написано все, что я думаю, поэтому что жрец добавляет:
     - Ты можешь просто уйти.
     Элили, совсем бледная, стоит рядом. «Пожалуйста, уходи!» - беззвучно шепчут ее губы. Я вижу.
    
    
     * * *
    
    
     На пустыре я провалялся три дня. Меня притащили и бросили, оставив рядом кувшин с водой. Если бы я сдох – они были бы только рады. Последним ударом, словно издеваясь, этот гад сломал мне два ребра. Теперь не вздохнуть. А вечером идти в ущелье.
     Кое-как удается сесть.
     - Исин, - Элили стоит рядом, все такая же бледная, - почему ты остался?
     Улыбаюсь, но как-то криво – что тут сказать.
     - Я принесла тебе поесть, - она садится рядом, достает хрустящую ячменную лепешку и пол головки мягкого сыра. – Мне только сейчас удалось незаметно ускользнуть… прости… раньше не получилось.
     - Мне ведь не положено сейчас есть, - я заглядываю ей в глаза.
     - Никто не узнает.
     - А если духи чего-то там учуют?
     - Ты в это веришь? – удивление звучит в голосе.
     - Нет, - говорю честно. Хочется усмехнуться, но болят ребра. Элили ведь тоже родилась не здесь, это нее законы, хоть и какие-то там ее корни из этих земель - все равно.
     Беру, разламываю лепешку пополам – ужасно вкусная, горячая еще, пахнущая живым огнем.
     – Иди домой, Исин, - тихо просит она, - ты же хочешь домой. Ведь хочешь? Забудь все это.
     Протягивает руку, осторожно касается моего плеча, и в глазах разом темнеет, больше нечем дышать…
     - Там, в Майруше, ты… - она кусает губы, - я не виню тебя. Я могу это понять. Это война, и ты солдат. И мой отец был солдатом. Вы оказались по разные стороны… так вышло… это… Я ведь ненавидела тебя, но больше не могу… Исин…
     Она всхлипывает.
     - Пойдем со мной, - шепчу я, прижимая ее к себе, она больше не сопротивляется.
     - Я не могу, Исин, я боюсь. Как же тебе объяснить, ведь ты не поймешь… Ведь эти голодные духи в моей крови, я боюсь они пойдут за мной… теперь, когда я видела их, и они видели меня - они пойдут…
     - Пусть идут, - счастливо улыбаюсь я. - Я убью всех твоих духов.
     Ее волосы пахнут молоком и солнцем.
     - Их нельзя убить, - тихо говорит она, - это наши сны. Они живут, пока живем мы.
    
     За ее спиной стоит зверь. Да, это все тот же сон – я помню. Зверь подходит, и довольно урча трется о ее ноги, лижет ее руку шершавым языком.
     Такие сны лучше забыть.
    
     - Они приходят из наших снов, Исин. Они убивают. Здесь они за чертой, в ущелье, а там… Я боюсь… Это наше проклятье. Вдруг они вырвутся и начнут убивать.
     Элили рыдает, уткнувшись в мое плечо, я обнимаю ее, глажу по голове. Боль куда-то незаметно ушла, остались только тепло и покой.
     Все вдруг встало на свои места.
     - Ты ведь раньше не видела их? Пока не пришла сюда?
     Она мотает головой.
     Становится ужасно смешно, только сломанные ребра мешают смеяться.
     - Тебя запугали здесь, Элили, не знаю, как уж им это удалось, ты ведь храбрая. Элили, милая… Ничего. Хочешь, я сейчас пойду и перебью всех ваших духов. Всех, до единого! И тебе нечего будет бояться!
     Она смотрит на меня огромными распахнутыми глазами. Глупая моя… да и я дурак, давно надо было…
     - Я никогда не видел ваших духов, - признаюсь ей. – Только недавно я начал их слышать, потому, что наконец в них поверил. Я бил вашего хатаниш по морде, а он не видел меня, и не тронул. Это не мои сны, Элили, они опасны только для тех, кто их видит. Только для тех, кто боится. Это ваши страхи. А я их не боюсь. Я убью их всех! Ты ведь веришь мне?
     - Верю, - серьезно говорит она.
    
    
     - Я сейчас заберу свои вещи и уйду, - рычу я на жреца, который умудрился встать на моем пути.
     Он с сомнением отползает в сторону, но не решается спорить.
     Я достаю, пристегиваю к поясу меч.
     - Куда ты идешь! – орет Энундарана у меня за спиной.
     - Туда, - я спокойно машу рукой в сторону ущелья.
     - Ты же сказал, что идешь домой!
     - Вот сейчас разберусь с вашими демонами, и сразу домой, - обещаю я.
     Жрецу хочется схватить, не пустить, ведь по лицу видно, как страшно хочется! Но он боится меня. Я даже сейчас - страшен. Это не надолго, сейчас он побежит, соберет себе маленькую армию. Будет не пускать. Ничего. Я должен успеть.
     А еще мне срочно, позарез, нужно научиться видеть этих духов, иначе драться будет тяжело. Ничего. Я научусь, раз надо.
    
     Ни переодеваться у черты, ни мазаться глиной я не стал – к чему?
     Уже слышу топот за спиной, и ускоряю шаг.
     - Стой! – кричат они. – Нельзя!
     Это им ничего нельзя, а мне можно. Мне теперь все можно. Главное не испугаться.
     Бок отдается болью на каждом шагу… но выбора уже нет. Я смогу.
    
     Стражи шарахаются от меня.
     Я влезаю на каменистый вал, вытаскиваю из ножен меч, и сталь звенит в напряженной тишине.
     - Эй, демоны! Идите сюда! – ору во все горло.
     И они идут. Я слышу, как ущелье отзывается дружным ревом. Вглядываюсь, до рези в глазах, но не вижу ничего. Интересно, они видят меня?
     Сейчас нельзя об этом думать – иначе начнешь бояться.
     Мухи! Над ними должны виться мухи! Смотри!
     Толпа, во главе со жрецом, замерла у меня за спиной, за чертой. Они не посмеют сюда сунуться. Это хорошо.
     Вот он первый, идет, уже близко. Я слышу сопение и тяжелые шаги. Слышу шорох песка. Демоны! Я даже вижу следы на песке! И мухи, те самые мухи.
     Приготовиться, перехватить поудобнее меч. И только сейчас я понимаю, что не учел одного – они, вся эта толпа за спиной, твердо верят, что голодный хатаниш сейчас разорвет меня в клочья. И только я один верю, что будет не так. Не я против духа, а я - против толпы. Их страх - против моей уверенности. Хватит ли этой уверенности на них всех?
     Хватит. Должно. Иначе никак. Выбора все равно нет.
     - Эй, тварь! – говорю я, - я знаю, что ты здесь! Посмотри мне в глаза, я пришел тебя убить.
     И вдох-выдох. Спокойно, главное спокойно сейчас… Вдох-выдох.
     Тварь рычит, припадает к земле, сейчас кинется! Я вижу, как взвился песок из-под ее когтей. Я выставляю меч вперед, на звук, на рык. И почти сразу чувствую, как тяжелая туша повисла у меня на руках. Чувствую удар огромных когтей, и широкие кровавые борозды поползли по плечу. Хатаниш! Тварь! Я наконец вижу его! Он бьется в предсмертной агонии, мой меч вошел ему в грудь.
     Я сбрасываю его на землю, выдергиваю клинок и снова бью. Вонючая черная голова катится прочь.
     Хочется перевести дух, но тварь дергается, кажется - сейчас встанет.
     Это их проклятая вера, в то, что духов нельзя убить! Можно! Еще как можно!
     - Только попробуй встать! – сурово говорю безглавому духу, - я убью тебя снова и снова, пока тебе не надоест. Только попробуй! И ты пожалеешь.
     Он дергается последний раз и затихает.
     Я тяжело вздыхаю. Разодранное плечо дико горит огнем.
     Я поднимаю глаза.
     А ущелье полно горящих углей. Их сотни. Теперь я вижу их всех. Вижу. Все они пришли за мной.
     Спина разом становится липкой от пота. Их слишком много, и они идут! За мной. Я только что разворошил осиное гнездо. Дурак! Мне же говорили – нельзя! Демоны! Провались они все в Илар!
     Я поворачиваюсь к толпе.
     - Их можно убить! – ору, со всей дури. – Их можно убить, вы же видите! Это просто звери! Трусливые звери, которые боятся даже ваших звенящих бубенцов! Их можно убить! Чего вы их боитесь! Я сейчас перебью всех до одного!
     Толпа взволнованно гудит, она видит. Но мне уже некогда смотреть на толпу.
     Голодные духи Ишме-Шмаша идут ко мне, все ближе. Я ведь хотел драться – вот, это будет отличная битва. Убью их, сколько смогу, а там поглядим.
     Я их убью, они уже знают, что можно. Они видели. Они поверят.
     Вдох-выдох… все хорошо. Я же сам этого хотел. Рукоять привычно лежит в ладони…
     Чьи-то быстрые шаги за спиной, и кто-то встает рядом. Хорошо! Очень хорошо! Я уже не один! Некогда оборачиваться, голодные духи подходят, бросаются на меня…
     Вот чей-то меч свистит, вместе с моим. Они видят!
     Кажется еще…
     И волна горящих углей накрывает меня. И я бью.
    
     Духов можно убить.
    
     - Исин, - ее темные глаза смотрят прямо в мои, - я тоже люблю тебя. Пойдем.
     Слезы, соленые дрожат в этих темных глазах…
     А небо полным-полно звезд, и море снова шуршит у городских стен.