Млечный Путь
Конкурс №4


    Главная

    Кабинет

    Регистрация

    Конкурс 4

    Правила

    Жюри

    Издательство

    Магазин

    FAQ

    ЖЖ

    Реклама

    Друзья

    Контакты

Рейтинг@Mail.ru



цена кирпича красного для облицовки кирпич лицевой меланжевый облицовочный кирпич купить в киеве

Андрей  Долинский

БОЛЬНИЦА

     Все суета сует...

     Андрей Долинский
    
    
     БОЛЬНИЦА
    
    
     Ну и больница!!! В жизни таких больниц не видывал. Какая же это больница? Грязь и запустение, лужи черного цвета на подходе, мусор, свалка кругом, запах непотребный метров со ста доносится. Тошнотворный, пугающий, лишающий сил, неотвратимый. И никуда от него не деться. Стены здания все в потеках, грязно-желтые, штукатурка отваливается пластами, часто. Слышится – бум, бум… Это штукатурка валится. К стенам опасно приближаться. Беда, да и только.
    
     Только вздыхать и остается. Специализация еще страшнее, чем внешний вид - ургентная, то есть экстренная, онкология. Кто-нибудь знает, что это такое?.. Я вот ординатуру окончил по онкологии, а представить себе не берусь. Поступил на службу. Спросил об этом у зав. отделением - колоритного еврея, у которого напротив стола висит большой портрет вождя мирового пролетариата, исполненный в темных тонах и наблюдающий за всем происходящим. Спросил я: «Что такое ургентная онкология?» Хмыкнул он, не ответил, сказал только – мол, приступишь к работе, сам поймешь…
    
     Дежурство первое. И сразу - сюрприз: ни второй хирург, ни терапевт на работу не вышли. И главное, ничего не скажешь: причина у обоих уважительная. Терапевт болен, хирург - запил. Радостный голос главного врача поздравил из дома по телефону с первым днем работы и напоследок сообщил, что замены не будет. Остался, то есть, один я. Опять вздохнул и пошел работать. Внутри, что и снаружи – грязь, запустение. И запах… Запах невыносимый, проникающий даже не в ноздри, а в саму душу непосредственно. Смесь мочи и застарелой крови. Кто не ощущал, тот понятия об этом не имеет. Плюс запахи чего-то малосъедобного из пищеблока, плюс запах от стен - старый, затхлый… Освещение тусклое, только в операционной чуть светлее. Временами свет пропадает - совсем незнамо куда; временами - незнамо, откуда - вновь появляется. В общем, обстановка весьма располагающая к работе.
    
     Больные… Прошел по отделению - обход, значит, сделал. Так ничего и не понял. Больных на моем отделении человек шестьдесят, больше половины вообще с коек уже встать не могут. Медсестра одна на два поста. И – заметьте – уже пьяная. Это в четыре-то часа дня! Уборщицы нет, санитарки тоже. В процедурном только анальгин с димедролом, в сейфе – наркотики. Ну, еще раствор Рингера в неограниченном количестве и сода… Чуть-чуть сердечных препаратов. Тоже не изумляет, привычно. К терапевтам не пошел, надо будет - позовут.
    
     Ординаторская большая, тепло, диван старый и удобный. Кофе свой, сахар с кухни. Сел, огляделся. Вообще - ничего, не смертельно. Только вот с больными что делать? Как лечить, значит, - вопрос. И надо ли вообще что-то делать… Может, пусть так полежат, целее будут? Не-а, не дали пофилософствовать. Смотрю – бежит моя медсестра, шапочка набекрень, сама пьяненькая, и орет на все отделение: «Доктор, больной умирает, скорее!». А я так лениво думаю себе: "Ну и что ж, что умирает. И вообще, что тут больные делать еще должны, выздоравливать что ли?" Ну, встал, поплелся в палату. А у самого вопрос один в голове: "Что ж я такое наделал, зачем сюда на работу устроился"?
    
     Вошел, наконец-то, в палату. Вижу – татарин огромный, толстый поперек кровати. А под ней лужа крови, и под татарином тоже. Он уже без сознания почти. Вид ужасный, глаза из орбит, воет, хрипит, кожа вся темно-синяя, запах жуткий от него - запах тлена. И диагноз у него тоже страшный, как и вид его. Диагноз – «кровотечение из распадающейся опухоли корня языка, четвертая стадия». Представить это все, конечно, можно, а вот смотреть на это… А тут ужасный, дикий вид дополняют метастазы по всем шейным узлам, по ходу мышцы кивательной. Огромные, пакетами, множественные, как грозди виноградные. Вследствие этого и так по-татарски широкое лицо приобрело жабий вид. Рот открыт, опять по-жабьи, так как опухоль во рту огромная, гноится, распадается, а сейчас еще и фонтан крови оттуда, алой. Ну, в общем, помощь ургентная требуется, и помощь эту я оказать должен. Интересно, а как он вообще-то дышит? Вроде, не должен: опухоль-то и до носоглотки наверняка уже дошла, да еще метастазы в кости черепа и, по-видимому, в мозге тоже их много.. Стою, значит, думу думаю, что делать. Глядь, сестра моя - пьяненькая-пьяненькая, а капельницу уже тащит, налаживает… Я с умным видом, с карцангом в руках, рот туго тампонирую. Забил туго. Как он дышит? И жив, вроде, еще. Глаза открыл, лупает. Отворачиваюсь, не могу больше смотреть. Медленно тянусь в ординаторскую. Что я тут делаю?.. Все словно мимо идет, будто смотрю я со стороны на этого бедолагу-хирурга, и вот что странное - совсем как-то ему не сочувствую, не сопереживаю. Полное безразличие. Дзен какой-то.
    
     Вечер совсем, темно, лампы тусклые. Сигареты, кофе. Очнулся, наконец-то, от своей окаменелости, пошел к медсестре, спросил, как дела со спиртом. "Нет", - отвечает, - "мало дают, да и то синькой бодяжат, чтоб не пили на рабочем месте, значит". Да, совсем плохи мои дела. Больных «Скорая» начинает возить, но как-то лениво, запарки никакой.
    
     Свет вырубился по всей больнице. Мигнул несколько раз и пропал совсем. В дверях появилась тусклая свечка вместе с пьяненькой медсестрой. Проверил телефон - работает. Кручу телефонный диск.
     - Алле, это дежурный хирург.
     В этот раз голос главного врача был сухой и недовольный. Объясняю ситуацию. В трубке - молчание.
     - Алле...
     Как эхом отозвалось:
     - Алле.
     - Алле!
     Голос главного:
     - Перезвоните, вас плохо слышно... - Частые гудки... Перезванивать не стал. Начиная тихо звереть, нашел телефон районных энергетиков.
     - Алле... Да, мы знаем, что у вас нет света. Это мы его отключили за неуплату... Да, мы понимаем, что это больница... Да, понимаем, что без света нельзя оперировать, но ваш главный врач был предупрежден... Да, сочувствуем, но сделать ничего не можем: у нас тоже свои проблемы. - Голос был мужской, бесстрастный как у автоответчика. Это уже был предел.
     - Послушайте, уважаемый, я - хирург, и иногда вытаскиваю пули из людей. И делаю это, как правило, на дому подпольно. И если через пятнадцать минут у меня не будет света, то через полчаса у вас будет имярек (называю фамилию совершенно отмороженного всем известного бандитского авторитета) с кучей братвы. И вы будете уже ему объяснять ваши проблемы.
    
     В трубке - пауза. Чувствую, как на другом конце провода рождается и стремительно растет взаимопонимание. Тут главное - не переборщить, не бросить трубку, действительно не сорваться от злобы и не позвонить моему благодарному бывшему пациенту до завершения мирных переговоров. Удержать его будет невозможно.
     - Вы меня поняли?
     Из трубки донеслось лаконичное:
     - Да.
     - Ну, вот и славно, - говорю я и отключаюсь. Не прошло и минуты, как стало светло. Улыбаюсь улыбкой людоеда, чувствуя себя почти Богом - да будет свет. Можно продолжать работать. Двигаюсь в приемный покой.
    
     С больными проблем никаких. Все поступающие тихонькие такие, ничего не просят, будто и не в этом мире уже. Зато проблемы с их родственниками. Разговариваю – их ведь тоже можно понять. Мол, помогите, доктор, мама там, или бабушка любимая, умирает. Объясняю, что, вроде, терминальное состояние, в больнице, мол, лечатся, а не умирают. Не верят. Да и как их убедишь? Самому стыдно от этих своих слов становится. Грозят родственники, жаловаться, мол, будем, даже ругаются, оскорбляют, в общем. Ну, как-то сношу: горе ведь у людей. Но непреклонен – домой. А родственники хоть укол наркоты просят на дорожку сделать. И этого не могу. Наркотики-то для стационарных больных только, и все по счету. Плюют в лицо и уезжают. В общем, совсем мне плохо. Нет пятна светлого, негде голову преклонить, уныние…
    
     Уже совсем поздно едет опять «Скорая». Впереди - новый больной, новые плевки, новый виток уныния. Морду ящиком сделал, опять окаменел, готовлюсь встретить дорогого больного… Дверь приемника открывается. Входят двое – она и он. Фельдшер безразличный, усталый и серый – сзади. Кидает направление на стол. В глаза приехавшим не смотрю, все внимание на бумажку. Диагноз: рак желудка четвертой стадии, обширное метастазирование. Асцит. Ага, ну вот тут-то я, конечно, чуть помочь могу. Ну, ясно, асцит, то есть жидкость в животе скопилась, надо выпустить, легче болящему сразу станет, и домой без скандала уедет. Аж полегчало, но на прибывших так и не смотрю, стойку держу. Да и чуть раздражен на них. Ведь асцит же не за секунду нарос, месяц, как минимум, зрел. Чего ночью-то в больницу переться?.. И на врачей из поликлиники все матюги сложил. Ведь, в принципе, это их дело – отслеживать такие случаи. У них ведь тоже хирурги имеются. Сами понимаете, такие рассуждения мне хорошего настроения не добавили, облегчения больному – тоже. А они, то есть больной и женщина сопровождающая, - ни гу-гу, звука от них нет, стона тоже. Странно, ведь мучения он, должно быть, нечеловеческие испытывает с таким букетом синдромальным… Ну, наконец-то, поднимаю глаза и смотрю на эту пару…
    
     Немая сцена, челюсть у меня отвисла от изумления. Нет, невероятно, не верю, этого точно быть не может. Как описать??? В темноте кабинки приемного отделения – две фигуры в рембрандтовских тонах. Он как бы на первом плане, она, хоть и сидит рядом, но как-то утонула чуть в глубине, чуть в темноте. Он ярко-рыжий, волосы длинные, въющиеся, такая же борода, кожа цвета мрамора и словно подсвечивается к тому же. И улыбка на лице совсем неземная и так не подходящая и к ситуации, и к месту. И у нее тоже, но не так контрастно. И выражение безмятежной радости и покоя неземного на лицах обоих. И уверенность какая-то у меня, что муж и жена они, то есть не по паспорту, по жизни.
    
     Я головой тряхнул: нет, не глюк - действительно, они, действительно, ко мне. Состояние нереальное, будто на небесах, и ангелы в трубы задули. Проглотил комок в горле. Встал, страшно приближаться, страшно вообще двигаться, хочется упасть, закрыть лицо руками и завыть. Или зареветь? Что-то бурчу издали, сам не пойму, что. Смотрю – поняли меня, смотрю – встали, идут за мной в операционную… Открыл я дверь, больного пропустил, жена его еле оторвалась, на скамеечке ждет. Сделал дырку в животе – полтора ведра воды вышло. Как он вообще дышал? А тут даже и одышки-то нет. Загадка. Сидит мой ангел, улыбается, а у меня руки дрожат, будто к чему святому приложился. Глаза боюсь поднять.
    
     Уложил я его на каталку, полежать ему часик надо, в покое побыть, чтоб там все внутри скомпенсировалось, после моих манипуляций. Оставил в операционной, а сам пригласил его жену кофе попить, время скоротать… Пришли в ординаторскую, сели, и так мне она тихохонько пятьдесят рублей в ладошку кладет, и глазами просит: мол, возьмите, доктор… И потом говорит: «Не обижайте мужа, это от него». Не могу отказаться, так от нее вместе с этой пятидесяткой теплотой повеяло. А лицо так и продолжает светиться. Интересно мне совсем стало. Нереальная ведь ситуация: смерть ведь при дверях, мучительная, а люди явно счастливы, и счастье какое-то особенное, невиданное мною ранее… Ну, разлил я кофе по кружкам и спрашиваю так вот в лоб: «Это у вас по какому такому поводу праздник души такой?» Улыбнулась опять. Рассказывает незатейливо и просто.
    
     Живут вместе пятнадцать лет, знакомы с детства. Он по профессии художник-реставратор, она - инженер. Жизнь нелегкую вместе прожили, все бывало, да и характер у мужа сложный был, сами понимаете – работник искусства. Страдала она очень, но терпела. Последние несколько лет подвизался ее муж храмы реставрировать. С попами общаться начал, но к Богу так и не пошел, ограничиваясь, так сказать, эстетикой религиозной. Уж как ни старались все вокруг – никак его в Храм не привести было. Даже подшучивал часто над верующими. Поворот случился около полугода назад, когда появились симптомы заболевания. Обратились к онкологу – поздно, в операции отказали, поставив диагноз рака желудка с метастазированием в печень. И вот тут самое удивительное. Понял все сразу больной наш, понял, что жить мало ему совсем. Хоть и пытались его убедить, что нет у него рака. Понял все и принял безропотно. И Бога заодно принял сразу, и всей душой к нему рванулся. Изменился совсем. Стал плакать, молиться, к Чаше подходить. Исповедовался… Чудо это на глазах жены произошло. И она изменилась, потянувшись за мужем. Вот, в общем-то, и все. Всплакнула она чуть, встала и говорит: «Знаете, доктор, не поверите, наверное, но эти полгода последних – для меня самое счастливое время в моей жизни, и для мужа тоже».
    
     Уехали они, и в больнице опять темно стало, опять я загрустил. Как до утра-то дожить?
    
     Утро, обход. Трупов на отделении нет. И на этом спасибо. К татарину и не подошел даже. Жив еще; умер бы - сообщили. Снял халат – домой, скорее домой, через рюмочную. Выпить двести грамм жуткой по качеству водки, закусить килькой, и - домой, домой...